С нарт я ещё раз увидел за прибрежными холмами верхушки торосов — белые зубья над чёрной грядой. Рядом ехали учёные, которых Резанов привёз с собой на «Юноне»: Тилезиус и Лангсдорф, оба закутанные до бровей, оба страшно довольные новым слушателем. Я и спросил, кивнув на зубья:
— Как эту дуру сюда вообще занесло?
Лучше бы я промолчал! Оба немца ответили одновременно, тут же услышали друг друга, и над нартами грянул учёный спор — с «найн», «пфуй» и взаимными обвинениями в невежестве. Собаки прижали уши. Каюр покосился на меня с укоризной: зачем дразнил?
Похоже, скучать на этом острове не придётся!
До конторы — главного, так сказать, офиса Компании на краю света — учёный спор доехал вместе с нами и даже не запыхался. Тилезиус стоял на своём: холодная вода спускается от полюса и несёт лёд, большой лёд, очень старый. Лангсдорф взвивался: найн, вода через пролив идёт НА север, а лёд пригнал винд — дует долго и толкает сюда! Тилезиус парировал, что винд гонит верхний вода, а это тоже течение — что и требовалось. Лангсдорф ядовито соглашался: вы всегда правильно сказал, даже когда совсем неправильно. Я слушал и наслаждался: один валит всё на воду, другой на ветер, а случись тут Горнер — обвинил бы земное притяжение. Впрочем, как выяснилось, Резанов и швейцарца прихватил, просто тот слёг с сильной простудой, и по этой уважительной причине не участвует в диспуте.
Меня же мучил вопрос попроще. Ещё дома, глядя на карту, я держал Уналашку за филиал полюса. А ведь по широте этот «север» лежит южнее Тулы — не говоря уж про Москву. Это любой школьник с атласом знает, и я проверял лично: линейкой.
— Почему ж там холодно так?
Немцы переглянулись — и впервые за день ответили хором, слаженно, как на репетиции:
— То вызвано действием холодного течения, идущего через Берингов пролив, граф!
И оба разом кивнули в сторону моря, где за холмами белели торосы:
— Его холодным течением и принесло!
Оп-па. Стало быть, помирились — на целую минуту. Куда делся давешний ветер, я уточнять не стал: наука в этом веке — дело молодое, пусть растёт.
Уналашку я тем временем разглядывал со своим интересом. Леса тут не было вовсе — после ситкинских чащоб глаз отдыхал и удивлялся. Зато открытой земли — во все стороны: низкие равнины у моря, озёра подо льдом, склоны в снегу и чёрный вулканический камень. И трава — прошлогодняя, мокрая, но настоящая, целые луга. Я устроил учёным перекрёстный допрос: можно ли пасти скот, сколько тут выйдет сена, промерзают ли озёра, где брать дрова и долго ли лежит снег. Немцы отвечали наперебой и опять начали ссориться, но Резанов замахал руками: господа, всё потом, обед стынет!
За столом — горячим, с бараниной из компанейских запасов и наливкой — разговор сам собой пополз на север. Я спросил, что там, дальше, за краем карты. Оказалось — Анадырь и Чукотка: Резанов с учёными были в устье, договаривались об открытии фактории. Народ там, объяснили мне, делится надвое. Береговые чукчи живут морем — бьют зверя, ловят рыбу. А тундровые кочуют со стадами — те олешек пасут!
Я зацепился ухом.
— Огромными стадами — это какими? Десяток голов? Сотня?
— Сотни, граф. У богатых родов — тысячи.
Я отставил чарку. Тысячи! Вот тут в голове у меня и щёлкнуло — звонко, как курок на взводе. Мясо. Живое мясо: ходит своими ногами, кормится подножным кормом и себя же возит. Стадо — это склад с самодоставкой, да ещё и с приплодом: гениальнее в снабжении ничего не придумали. А у меня под Ситкой — колония; её год корми то охотой, то рыбой, то привозным зерном, и каждая зима — как экзамен, который хрен пересдашь.
Дальше я спрашивал уже без всякой светскости: продают ли чукчи живой скот, выдержит ли он путь морем, снимутся ли семьи пастухов с места вместе со стадом и есть ли открытая земля поближе к нашим широтам. Тилезиус предостерегающе поднял палец:
— Олень не корова, граф. Он кушат мох, ходит много. Закрыть за забор — олень умират.
— Потому и спрашиваю не про загоны, а про людей! — Скотину без пастуха возить — деньги сжигать: стадо разбредётся или сдохнет к чертям в первую же зиму. — Везти надо не оленей. Везти надо оленеводов — с оленями в придачу.
Резанов слушал благосклонно, а на словах «собственное мясо для колоний» у него отчётливо потеплели глаза: снабжение — его больная мозоль. Ничего он, понятно, тут же не решил — но мысль легла куда надо. Ладно, оленья программа подождёт: я записал её в тот же бизнес-план, где уже значились киты и свиньи.