А потом я перешёл к делу, ради которого приплыл. Отодвинул тарелку и выложил прямо: мне нужны уналашкинские шкуры. Загрузить «Эбигейл», отвезти в Кантон, продать — и вернуть Компании деньги вместо гниющих тюков. Готовился я к долгому спору — хрен бы кто отдал такой товар без боя: держал в голове все выкладки и даже первую уступку заготовил.
Резанов не вспыхнул и не обрадовался. Он поставил чарку, помолчал и поглядел на меня со странным выражением — смесь надежды с зубной болью.
— А пойдёмте-ка, граф, я вам сперва кое-что покажу, — сказал он, наконец. — Разговор у нас выйдет длинный. И начинать его надо не со слов.
«Капец!» — подумал я. Интересное начало торга: покупателя ведут смотреть товар раньше, чем назвали цену. Так делают в двух случаях: если он великолепен — или когда его столько, что страшно говорить вслух.
Как выяснилось назавтра — верно было второе.
Наутро Резанов повёл нас смотреть обещанное «кое-что». Делегация подобралась представительная: я, Уоткинс, Лисянский и Фоссе — здешний правитель конторы, сухонький аккуратный господин с повадками старого ревизора. Под мышкой он нёс толстенную книгу; такие обложки я видал только у главбухов, и ничего доброго они не предвещали.
Склад стоял на отшибе — длинный, приземистый, воротами хоть подводу заводи. Внутри было темно, холодно и пахло зверем: густой дух старого меха шибал в нос прямо с порога. Когда глаза привыкли к полумраку, я присвистнул. Тюки поднимались от пола до самых балок: улицы, кварталы — целый город, и в переулках его тускло горела одинокая жестяная лампа.
— Сколько же их тут? — спросил я, стараясь, чтобы голос звучал буднично.
Фоссе раскрыл книгу и приступил. Читал он вдохновенно, как поэму: год такой-то, артель такая-то, промысел островов Прибылова, принято по описи, хранится в магазине номер… На третьей минуте я не выдержал:
— Всего сколько?
— Ежели по всем магазинам, со старыми партиями… — Фоссе пробежал пальцем по итогам и поднял на меня глаза. — Без малого восемьсот тысяч.
Я попросил повторить — и услышал то же самое, с лёгкой обидой человека, у которого усомнились в арифметике. Восемьсот. Тысяч! Шкур!!! Я, честно говоря, охренел: такой цифре, сука, тесно даже в голове! Кантонские расценки я помнил наизусть; начал перемножать — и бросил: хрен с ней, с точностью, порядок цифр и так ясен. Это не склад. Это золотой прииск, которому до сих пор не хватало дороги.
Уоткинс перестал улыбаться ещё на второй сотне тысяч и теперь молча шевелил губами — прикидывал объёмы трюма, как заправский менеджер.
Резанов моего восторга не разделял. Он шёл вдоль штабелей, как ходят по кладбищу, и жаловался. Промыслы, дескать, несут мех быстрее, чем Компания успевает вывозить: кораблей мало, вся логистика — на Охотск, а дальше обозами через Сибирь, год пути и половина цены на расходы. Старые партии лежат по десять лет и тихо преют. На бумаге Компания — богачка; на деле главный актив гниёт на краю света, и каждый сезон подваливает новые горы.
Тут я выложил свою схему — она была готова ещё с Ситки и отшлифована, как бизнес-план перед банкирами. «Эбигейл» берёт партию и идёт в Кантон; шкуры продаются через проверенных торговцев; Компания получает выручку, Уоткинс — фрахт и долю, я — свой процент за организацию и риск. Расчёт честный, бумаги — какие угодно.
И вот тут Его превосходительство, вчера сиявший над «Юноной», замялся, как гимназист у доски.
— Не положено, — выговорил он наконец. — Надо через Сибирь отправлять. Так заведено.
Я кивнул на уходящие в темноту штабеля.
— Кем заведено, тот пусть сам сюда и приедет нюхать. А торговля в Кантоне — дело, мол, тёмное? Лисянский с Уоткинсом только что расторговались там — любо-дорого.
— В Европе и Петербурге цены выше кантонских, — возразил он.
— Зато оборот быстрее! — Я разложил выкладки прямо на тюке. — Пока один обоз ползёт через Сибирь, «Эбигейл» обернётся минимум трижды. Три раза по кантонской цене бьют один по петербургской, как туз шестёрку.
Тут кашлянул Фоссе и добавил свою ложку дёгтя: груз уходит иностранному капитану, точный счёт шкурам не сверен, качество партий разное, а после продажи — кто, извините, проверит выручку? Бумаги, между прочим, тонут вместе с судами.
Возражал он занудно, зато по делу — чистый аудит: я бы на его месте спрашивал то же самое. Давить не стал — выдал готовую защиту. Партии не смешивать; на каждый тюк — номер и клеймо Компании; описи в двух экземплярах — Резанову и Уоткинсу; Лисянский свидетельствует погрузку; люки после неё опечатываются; продажа в Кантоне — отдельным счётом. Первый рейс — испытательный, вроде экзамена: расчёт покажет, кто чего стоит.