Фоссе попробовал навесить сверху ещё пяток проверок. На две я согласился, остальные вежливо послал подальше: они продержали бы шхуну у причала до лета, а это на хрен никому не надо.
Резанов слушал, кивал — и всё тянул. Наконец выложил главное:
— Риск большой! Своему офицеру — и то опаску имею такой куш загрузить. А тут — бостонец. А ну как расторгуется — и исчезнет?
Уоткинс налился краской, но смолчал: не его разговор, чёрт подери. Я отозвался сам:
— Готов поручиться.
— Да чем вы ответите, граф? — Резанов даже руками развёл. — Таких денег у вас и близко нет!
— Посчитаем. — Я загнул палец. — Долговых расписок Компании у меня тысяч на полста. — Загнул второй. — Груз выпивки на моих складах — ещё десятки тысяч, и это по оптовым ценам. — Третий. — Векселя британских банков, в фунтах. Хватит для начала?
— Шкур там в разы больше! — не сдавался Резанов.
— Это по ценам продажи! А по закупочным… Хотя бы своё точно вернёте. А за остальное я ручаюсь своей честью. Если Уоткинс не потонет, вернётся с деньгами и товаром! Или вы сомневаетесь в моей чести?
Слово было сказано — и повисло в холодном складском воздухе, попахивая порохом. Дуэль его превосходительству была ни к чему, гноить меха дальше — тем более. Он обвёл взглядом штабеля, Фоссе с его книгой, багрового Уоткинса и я увидел, как его губы шевельнулись, совсем как давеча у капитана. Оп-па! Когда клиент сам начинает считать выгоду — торг наполовину выигран. Это в любом бизнесе так — что в меховом, что в нефтяном.
Оставалась вторая половина. И у неё, как скоро выяснилось, были клыки.
Наутро Резанов сдался, но лишь наполовину: выдал разрешение на пробную партию, под описи и печати. Утренняя планёрка у его превосходительства вышла короткой: Фоссе — считать, клеймить и вести ведомости, Лисянскому — свидетельствовать, а Уоткинсу и его боцману — готовить трюмы. Работа закипела.
Брали не подряд, а лучшее из старых запасов: сухое, без гнили и ровно сложенное. Совсем дохлые тюки я отставил сразу — платить фрахт за то, что в Кантоне выкинут, дураков нет. Фоссе тут же возмутился: лучшие-де партии и обычным путём продать легко, извольте брать залежалое.
— Первый рейс должен доказать, что схема живая. Повезём труху — получим убыток, и второго рейса не будет. — Я похлопал по отобранному тюку. — А труху вашу пристроим следом, когда отладим процесс.
Резанов, подумав, встал на мою сторону.
Уоткинс тем временем мерил трюмы и урезал мои аппетиты. Я хотел грузить под завязку — партнёр упёрся: осадка, шторма, запас воды. Один удачный рейс приносит прибыль. Один лишний фут осадки отправляет её на дно. Спорить я не стал: как ледяное поле вскрывает перегруженное судно, мне уже объяснили.
Зато у меня была идея, как добрать выгоды без лишнего фута. Лёд! Не морской, солёный, а чистый пресный — из здешнего озера. На Уналашке он даром, а в Кантоне студёные напитки — роскошь для богачей; даже если половина растает, остаток окупит возню, а нижние блоки заодно поработают и балластом. Трюм-холодильник, доставка прохлады на дом — я на этом уже поднимался, гавайскую мою коронку Уоткинс помнил.
Резанов покрутил пальцем у виска — вежливо, по-камергерски. Уоткинс же кивал: если уложить с умом, отчего не попробовать. А Фоссе спросил сухо: собирается ли граф утопить казённые шкуры в талой воде?
И ведь попал в точку. Навалить лёд без ума — подмочить тюки, сгноить мех и приехать в Кантон с компостом вместо товара. Пришлось слегка повозиться, переделывая ледовый отсек: в прошлый-то рейс шкур было намного меньше, а льда — больше! Талой воде обеспечили сток к помпам, записали обязанность откачивать талую воду дважды в день. Уоткинс поставил условие: если потечёт перегородка — весь лёд летит за борт, шкуры важнее. Я подписался под этим без спора.
За льдом снарядили артель к озеру: прорубить блоки, вытащить на берег, довезти на нартах. Вернулась она через час — и совсем не с тем грузом.
На передних нартах лежал человек — вернее, то, что оставила от него медвежья лапа: парка в клочья, лицо серое, снег под ним чернел от крови. Вторые нарты пришли пустыми: их седок пропал.
Медведь. Белый, огромный, вышел из снежной пелены прямо у дороги. Люди успели пальнуть — он даже с шага не сбился, сволочь такая. Одного отбили баграми и пешнями, второго утащило в белую муть.
Рассказчиков было много, и сходились они в одном:
— Ружья его не берут!