История тянулась не первый день: сперва медведя видели у берега, затем пропал промышленный, а после зверь разорил и мясной амбар. Били его из тяжёлых стволов, находили кровь на снегу — и всё. После ранения он стал осторожнее и злее. Я вспомнил, что и сам читал когда-то: белые очень тугие на рану, ходит такой, будто в бронежилете, — а уж подранок и вовсе…
Тилезиус с Лангсдорфом на удивление не спорили и поддакивали хором:
— Никогда такого зверя тут не видывали. Наверное, его принесло течением на той гигантской льдине!
Ну да, у здешней науки на всё один ответ. Но ведь, и правда, сходится. Картина нарисовалась сама: мишка устроился в снегу и сладко проспал бурю; проснулся — льдину уже несёт, зато кругом нерпы, харч сам подплывает, бежать некуда и незачем. Пока дрейфовал, его и прибило к Уналашке. Нерпы разбежались — и на берег сошёл пассажир первого класса: злой, голодный и никем не званый, чёрт бы его драл.
Раненого унесли в тепло. Артельщики смотрели в землю: к озеру больше ни ногой, хоть двойную плату посули. Я их не винил: тут спецназ нужен, а не мужики с пешнями. Заготовка льда встала ко всем чертям, вместе со всеми моими дедлайнами. Да что лёд, люди боялись от домов отходить, замирал весь промысел.
И тут «общество» дружно повернулось ко мне. Кто-то из компанейских брякнул:
— Вот если б вы, граф, зверя убили — вы же у нас известный смельчак!
Ага. Смельчак — это который лезет в пасть, пока остальные рассказывают. А вот это уже разговор: мысль моя крутилась туда же, только заходила по-деловому.
— Убить можно, — сказал я, когда гомон стих. — Только я не благотворительное общество. Медведь сорвал мне заготовку льда и распугал грузчиков. Решу вашу проблему — а вы, Ваше превосходительство, отгружаете на «Эбигейл» не одну партию, а всё, что возьмём. Всё равно ж сгниют!
Резанов долго смотрел на меня. Затем — на штабеля мехов, мысленно, сквозь стену. И наконец — на притихшее «общество».
— Не будем складывать все яйца в одну корзину! — решился он. — Вот вернётся ваш Уоткинс, вторым рейсом остальное повезёт! А вы, граф, обещались решить проблему с медведем. Действуйте!
Тут же на бочке было написано распоряжение: отгрузить половину запаса, а прочее готовить к следующему приходу шхуны. Фоссе принял бумагу с лицом человека, у которого из рук уводят самое дорогое, но смолчал.
Ладно. Полмиллиона шкур против одного медведя — курс обмена, каких поискать! Осталась сущая ерунда: уговорить вторую сторону сделки.
Первым делом я устроил стрелявшим допрос — с пристрастием, но без обид. Ружья их осмотрел лично и даже присвистнул: тяжёлые промысловые стволы, против моего штуцера — чистая артиллерия! Тем страшнее выходило для публики: уж если такие пушки зверя не остановили — значит, он заговорённый, и точка.
Я держался мнения попроще — баллистического. Расспрос показал простую вещь: стреляли в сумерках, сквозь снег, издали и второпях; один заряд чиркнул вскользь, после другого нашли кровь; в голову или под лопатку не целил никто — не до того было. Итого: зверь не бессмертный. Медведь — раненый, учёный и оттого вдвое опасный. Тут не чудо — тут гранатомёт нужен! А за неимением оного придётся думать головой.
Погоню по следу я запретил первым же распоряжением: подранок в снегах умнее любого загонщика — обойдёт, заляжет, ударит сбоку. Вместо геройства — скучная оборона: посты у складов, у дороги к озеру и возле собак; отходы и рыбьи потроха возле жилья не бросать, харчи убрать под замок. Резанов предложил два десятка людей с ружьями, но я отказался: толпа зверю, что колокольчик, за версту слыхать! Нет, тут требовалась не облава, а приманка — такая, чтобы он сам пришёл и сам всё сделал.
Вечером у печи мы перебрали способы. Засада у приманки? Почует и уйдёт — этот уже стреляный, во всех смыслах. Яма? В мёрзлой земле её долбить до Пасхи. Самострел с верёвкой? Перебьёт к чертям половину собак, а то и какого-нибудь любопытного человечка. Отрава? Быстрого яда нет, а от медленного он сдохнет где в торосах — ищи его потом. Короче, весь охотничий арсенал по очереди улетал в корзину.
И тут в памяти всплыла книжка из детства — про север и зверобоев. Эскимосская ловушка: полоску китового уса распаривают, сворачивают тугой спиралью, замораживают в куске жира — и подбрасывают. Мишка глотает угощение, не жуя, жир в брюхе тает, пружина освобождается и распрямляется. Дальше догадайтесь сами. Впрочем, правда это или охотничья байка — я понятия не имел. Значит, проверим: у меня и лаборатория под боком — целых два доктора натурфилософии, грызущихся, как коты в мешке.