— А как тут у вас с китовым усом? — спросил я Фоссе.
Оказалось — лучше некуда! Алеуты испокон веку бьют китов: выходят на байдарках, в одиночку, на зверя размером с бриг — и как-то ухитряются. Как именно — молчат: охота эта у них дело сакральное, чужих в подробности не посвящают. Поговаривали, что копья у них с каким-то секретом, — но правды не дознался никто. Компания же с самого основания выкупала добычу по «сказочно щедрой» цене — двадцать пять рублей за тушу! Мясо — аборигенам, всё прочее — себе. Сделка чистый вин-вин — особенно если считать со стороны Компании. Так что ус лежал на складах — связками, только выбирай.
Поутру Ефимка приволок целую охапку. Ус оказался охренеть как хорош: длинные полосы, гибкие и прочные, как рессора. Распарили одну в котле, согнули в кольцо, стянули бечёвкой и выставили на мороз — каменеть. К вечеру я устроил презентацию: печь, таз с горячей водой, публика подобралась солидная — Тилезиус с Лангсдорфом, Фоссе, Уоткинс и Ефимка при кружке сбитня. Даже болезный Горнер порывался присоединиться, но его прогнали обратно в постель.
Я срезал бечёвку и опустил кольцо в таз. Сначала не происходило ничего. Совсем. Публика заскучала. Фоссе поглядывал со значением: вот они, дескать, графские затеи. Ефимка осмелел и сунулся с кружкой к самому тазу:
— Барин, а барин, скоро ль мы медведя студнем потчевать ста…
Договорить он не успел. Ус ожил — враз, со злым мокрым хрустом: кольцо развернулось, хлестнуло по воде, окатило всех брызгами и выбило у Ефимки кружку из рук! Чёртова пружина оказалась живее всех живых. Сбитень — на Фоссе, черепки — по всему полу, а Лангсдорф выразился по-немецки и очень понятно.
Первым опомнился Тилезиус. Он поднял мокрую полосу, посмотрел на просвет и выдал формулу, которой позавидовал бы любой профессор:
— В холодный жир она спит. В тёплый живот — просыпат!
— Вот именно, — сказал я.
Праздновать я запретил — прежде всего, себе. Оставались вопросы, и каждый с зубами: длина полосы, тугость скрутки, чем вязать. И главное — приманка: чтоб клиент проглотил её, не жуя, и не делился с собаками. Это всё — на завтра, на свежую голову.
А пока я стоял у печи и вертел в пальцах непокорную полосу — она, сука, так и норовила спружинить, швейцарским часовщикам такое и не снилось. Потом повернулся к Уоткинсу:
— Ладно. Кажется, я знаю, чем кормить нашего медведя.
За стенами опять поднимался ветер. Со стороны берега залаяли собаки.
Глава 19
Утро началось с двух новостей. Хорошая: погрузка шла полным ходом — тюки двигались к берегу, Фоссе клеймил их и записывал, Уоткинс дирижировал трюмами. Плохая: капитан же и напомнил, что безо льда его холодильник — просто сырой подвал, а лёд при живом медведе никто резать не пойдёт. Короче, дедлайн рычал на меня в полный голос. Пришлось из торговца срочно переквалифицироваться в конструктора смертоносных закусок.
Мастерскую развернули в углу пакгауза: печь, котёл, верстак и два немца в роли научных консультантов. Полосы уса мы щепали вдоль и заостряли по концам — материал обрабатывался ножом, гнулся, как хороший пластик, и не ломался. Первую боевую скрутку я связал суровой нитью и утопил в растопленном жиру: пусть схватится единым куском. Застыло. В тёплой воде жир послушно сполз — а скрутка и не подумала раскрываться: нить-то, сука, никуда не делась!
Тилезиус констатировал смерть проекта с прямотой прозектора:
— Так ус связанный. Он не может делайт убийство. Он просто лежит.
Ладно, на хрен нить. Скрутили туже, залили жиром, выставили на мороз… Полоса дождалась, пока отвернёмся, и распрямилась прямо в остывающем жиру — разнесла всё к чертям, только брызги полетели! Жир держит её, лишь, когда застыл камнем, — а каменеет он полчаса. Замкнутый круг, чёрт возьми: пружина сильнее клея.
Решение пришло из детства, от эскимо. Лёд! Полосу складываем зигзагом, буквой Z, зажимаем в разъёмной деревянной форме — Ефимка сколотил её из двух створок — и заливаем водой с кровью. На морозе схватывается за час: получается твёрдое ледяное ядро, внутри которого спит согнутый ус. Форму снимаем, сердцевину обмазываем жиром, оборачиваем мясом — и с виду это обычный мороженый кусок, какие медведь на разделке видал сотни. А внутри — туго взведённая пружина!
Пока формы промерзали, я, кстати, потолковал через толмача со старым китобоем — сморщенным, как сушёный гриб, и торжественным, как архиерей. Про копья и их секрет он молчал наглухо, зато про самое важное сказал спокойно, как о погоде: кит после удара уходит — на день, на два, бывает, и на неделю. Потом и тушу ищут по всему морю, по птицам да по запаху. Я намотал на ус — на свой собственный: быстрых смертей этот промысел не обещает никому.