Испытание вышло не столь эффектным, как давешний фокус с кружкой, зато честным. Тюлений желудок — Тилезиус раздобыл у местных — наполнили тёплой водой, чтоб по градусу выходило как в медвежьем брюхе, и опустили туда готовую приманку. Ждали долго: я успел дважды проверить погрузку и один раз поругаться с Фоссе. Наконец, лёд внутри дотаял, ус развернулся и пропорол оболочку насквозь — жёстко, злобно, только вода плеснула!
— Проколол. А сколько времени ушло? — Я кивнул на почти догоревшую свечу.
Тилезиус развёл руками:
— Долго. Медведь успеет далеко ходить.
Сюрприз! Ловушка не убивала — она калечила. Клиент сожрёт угощение, отойдёт на полверсты — и только там поймёт, что обед был с сюрпризом. Итого, расклад честный: ус его притормозит, а точку ставить придётся штуцеру. Что ж, мне не привыкать доделывать за техникой.
К вечеру на морозе стояла батарея готовых форм, а Ефимка с гордостью показывал всем желающим дырявый желудок. Оставалось выбрать место, накрыть стол и дождаться гостя. Я ещё не знал, что первыми на банкет явятся совсем другие гости — мелкие, наглые и совершенно незваные.
Место выбирали, как под лавку в торговом ряду, — с умом. Местные показали медвежью тропу: от разделочных мостков вдоль береговой складки, мимо дороги к озеру и обратно в торосы. Я походил, принюхался и ткнул пальцем в прогалину: зверь тут уже кормился, ветер тянет от него к морю, а вокруг — чистое поле, стреляй не хочу!
За день артель поставила вышку: четыре толстых столба, настил, упор для штуцера и лестница, которую можно втянуть наверх. Не крепость — насест, зато с него простреливалась вся прогалина. Земля, правда, промёрзла, как бетон, и ямы под столбы дались мужикам тяжелым трудом, кровавыми мозолями и руганью на трёх языках.
Для затравки разбросали простых пищевых отходов — рыбьи головы, мясную обрезь, требуху. Боевые заряды я решил придержать: пусть гость сперва привыкнет к дармовой столовой. Утром пришли проверять — и застали полный, к такой-то матери, разгром. Снег вокруг был истоптан мелкими лапками, отходы исчезли подчистую, а поодаль сидели двое наглецов и ждали добавки. Песцы! Мелкие, пушистые — и прожорливые, как саранча.
Ефимка вскинулся за ружьём — я поймал его за шиворот:
— После твоего выстрела сюда только глухой медведь придёт!
Стрелять у приманки нельзя ни при каких раскладах, хоть бы песцы у нас с рук ели. А просто гонять — толку нет: эти тати возвращаются быстрее, чем успеваешь отвернуться.
Решение подсказали местные: раз нельзя шуметь — надо бить тихо. К вечеру на вышке устроился алеутский охотник с луком — немолодой, спокойный, с лицом человека, которого не удивишь ни песцом, ни графом. Работал он тихо, как сама зима. Первого песца мы с Ефимкой прозевали оба: только что сидел, воровато прижав уши, — и вот уже лежит со стрелой, а парнишка хлопает глазами: когда⁈ Второй оказался умнее — пошёл в обход, против ветра. Охотник не шевелился четверть часа и взял его с двадцати шагов. Шкурки забрал себе — такая у нас назначена плата, и в результате обе стороны остались довольны.
Короче, выкладку я перестроил по науке. Мелкие куски — дорожкой, пищевым следом. Обычное мясо — первым блюдом, на виду. Боевые — дальше и на совесть закреплены: колышками и ремнями, так, что песцу не сдвинуть, а медведь сможет сорвать одним движением лапы. Собак велел запереть и не выпускать, следы затоптать, людям уйти засветло: пусть позёмка приберёт за нами не только остатки следов, но и запахи.
Первая ночь наверху вышла долгой, как нудная проповедь. Мороз забирался под парку, ветер нёс сухой снег, у берега ворочался и потрескивал лёд, из поселения доносился собачий лай. И — ничего. Ни тени, ни звука, ни жёлтых глаз. К третьему часу Ефимка застучал зубами и зашептал, что зверь, видать, ушёл насовсем. Я думал иначе: этот битый жизнью господин попросту ждёт, когда выветрится наш запах. Игра на выдержку — чистый покер, только ставки мохнатые. На рассвете мы убрались, не тронув выкладки.
День прошёл в заботах: я принимал у Уоткинса укладку, лазил щупать перегородку ледового отсека и воевал с Фоссе из-за расписки — тот, сука, вписал туда мою личную ответственность «за всякую гибель груза». То есть, и за шторм, и за молнию, и за кита с дурным характером. Морскую гибель я вычеркнул сам, при свидетелях: за неё пусть отвечает Нептун.
А к вечеру с прогалины прибежал дозорный мальчишка — глаза в пол-лица. На свежем снегу вокруг выкладки лежал след: лапы шире моей ладони с растопыренными пальцами! Гость приходил днём, пока мы возились с бумагами. Обошёл угощение по кругу — раз, другой, — постоял… и ушёл, чёрт учёный, не взяв ни куска.