- Пошла, - махнул Бородин в сторону собаки, замахиваясь рукой, но та вошла в раж и остервенело рвала валенок. – А ну, - он пнул ногой грязно-белую шавку в бок, отчего та, взвизгнув, тут же отпустила Ваньку и бросилась наутёк. Женщина рядом утирала разбитый нос пострадавшего, ругая нехристя, а Бородин осматривал мальчишку, боясь, как бы у него ничего не было повреждено. Лицо Ваньки покрылось ссадинами и кровоподтёками, и узкие без того глаза казались ещё уже.
- Живой? – поинтересовался он снова, и будто дежавю какое-то нахлынуло. Второй раз поднимал он Ваньку с земли, только теперь на том живого места не было.
Борис ухватил за шиворот извивающегося сына и тряхнул его.
- Кто? – гаркнул в ухо, и видел Бородин, что еле сдерживается тот, чтобы не влепить пощёчину родной крови. – Кто, тебя спрашиваю, - снова тряхнул так, что Васька побелел и тут же заревел от страха. – Суки..ны дети, - зарычал Борис, толкая сына на снег, отчего тот, не удержавшись на ногах, завалился на спину.
- Знаешь, кого ты су… обозвал, - влезла женщина, что была подругой Зинаиде. – Жену свою, мать своих детей.
- Ух, твари, - замахнулся он в её сторону, отчего та отпрыгнула, смотря на него со злобой и страхом.
- Совсем ополоумел со своим выродком! – крикнула хрипло на всю округу, ища поддержки у народа. Несколько человек, вышедшие из домов на шум, смотрели с интересом. Мало ли кого мальчишки бьют, всегда так было, так что ж теперь истерику устраивать?
- Своих защищать надо, а ты вон, - указала она на Ваську, - родного сына в снег, а этого приёмыша жалеешь.
- Да что он вам сделал? – в голосе Бориса стояли боль и отчаянье. – Мальчишка! Ребёнок, - голос сорвался и покатились слёзы. В глазах, в словах, в морозном воздухе прозвенели тяжёлыми каплями, падая на чёрствые людские души. – Люди, - крикнул он, не стыдясь своих чувств. Одолели. Перебороли. Не может он больше просто так сдерживаться и глаза закрывать на то, чего нет. – Да какие вы люди, - махнул рукой. – Зверьё!
Бородин взял мальчишку на руки, а тот всё ревел, тихонько, боясь признаться, что нет больше с ним денег, что дядя Коля дал на магазин. И шли они вдвоём, пока позади понуро плёлся Борис, не зная, что теперь делать с их жизнями. И так ему стало душно и тошно, что хоть в петлю лезь. И задумался он, не уйти ли отсюда. Взять Ваньку да уехать куда глаза глядят. Да хоть на его родину. Устроятся как-нибудь. Уж если своих не смог воспитать да показать, как жить в мире следует, что есть добро нас свете, а не только злоба их, что сердцу покоя не даёт, так хоть из Ваньки человека сотворит. А Зинка пусть как хочет. Живёт, как знает, учит уму-разуму. Пусть других гнобят да за их счёт себе лучше кажутся, а они будут отдельно.
Деньги посылать станет, алименты платить, как следует, работать больше, чтобы всем хватало. Всего хватало, только сил уже нет на всё это смотреть.
Лукерья стояла у калитки подслеповато щурясь на зимнюю дорогу. Белые шапки домой и меховушки деревьев навевали уют. Любила она зиму за её пышность и морозные объятия, хоть и мёрзла часто. Два размытых пятна приближались, но сердцем чуяла – они.
- Ох, что ж такое, - запричитала, различая Ваньку на руках Бородина. – В дом, в дом, - командовала, сама головой качая, а из окон соседских смотрели чужие глаза.Начало формы
Ванька не понимал, почему его ненавидели. Потому что он был другим? Потому что его кожа была на оттенок темнее, а глаза имели другую форму? Он жаждал тепла своей семьи, уюта материнских объятий, историй, которые другие дедушки рассказывали своим внукам. Но здесь, в этом холодном, незнакомом месте, он был один, изгнанный и напуганный. Был. Но теперь у него есть дядя Коля и папа.
Они молча раздели его, молча осмотрели, и даже спустя время продолжали молчать, будто каждый думал о своём. А Ванька не смотрел в глаза, боясь признаться, что денег нет.
- Вот что, Борис, - вздохнул Бородин, наконец, подавая голос. – Загнобят мальчишку тут. Может, родные у него всё же есть?
- Нет, - покачал головой тот. – Когда оформлял документы, проверили. Никого у него не осталось, я только.
- Ты, - сокрушённо покачал головой Николай. – Одно слово, что ты. Вон видел, что с ним делают другие? А всё потому, что безнаказанность у вас процветает. Ударили – ничего. Избили – опять ничего. Будешь ждать, пока непоправимое что случится?
Не имел Бородин права отчитывать человека, с которым только пару часов назад друг другу руки пожали, представляясь, но и молчать не мог. Его хоть в детстве и задирали, но там другое. А тут жизни не дадут, понятно оно.