- Возьми Ваньку к себе на время, - внезапно огорошил его Борис, и Николай дар речи потерял.
Как это? Чай, не игрушка, не собака, а живой мальчишка с большой душой. Да и кто отдаст ему, Бородину, ребёнка без документов? А если кто спросит, откуда да чей?
- Да не могу, - сразу принялся отнекиваться, и никто его отговаривать не стал. Постояли они, смотря на зажигающиеся звёзды, и Борис руку Николаю пожал.
- Всё ясно, конечно, - кивнул согласно. – Оно разумом понимаешь, а душа болит. Ну ничего, ничего. Придумается что-то.
Борис был каким-то растерянным и убитым, а Бородин чувствовал за собой вину. Словно пришли к нему помощи просить, а он отказал. И сердце щемило от того отказа, и против закона куда идти?
- Коль, ну чего? – Настя выглянула на крыльцо, решая поторопить мужчин. – Вера ждёт.
- Я сейчас, - отозвался брат, и Настя тут же скрылась за дверью, только не потому что решила не мешать, такой холод забрался под кофту, что передёрнуло всю.
Проводил Николай Бориса до калитки и обратно пошёл. Только теперь залегла на его лбу глубокая складка, затрещали шестерёнки, пытаясь решить невыполнимую задачу, заскребло на душе кошачьими лапами. И выветрилась вся весёлость и беспечность, с которыми он за столом сидел.
Историй не рассказывал, а чужие слушал вполуха, как Анатолий поросят покупал или Настя коров доила. Только Верины уловить старался, но всё ж одно: ускользали от него, будто нынче не голова, а дырявое сито. И Вера первая заметила и предложила свернуть беседу.
- Может, музыку послушать? – предложила, и Настя тут же принесла гитару, подавая её в руки брату.
Бородин неплохо играл, но до профи ему было далеко. Пел он негромко, тембр имел приятный, и женщины заслушивались романсами в его исполнении. Вот и сейчас он неторопливо прошёлся по струнам, извлекая мелодию, и запел одну из походных песен, которые так любили многие. Слова, знакомые с детства.
- Изгиб гитары жёлтой ты обнимаешь нежно,
Струна осколком эха пронзит тугую высь…
Он пел, думая о мальчике Ване, который сейчас, наверное, горюет о том, что его отец намерен уехать. Вспоминает ли он настоящих родителей, которые даже не могли представить, что судьба так жестоко обойдётся с единственным сыном, которому они готовы были положить к ногам весь мир, если бы не злой рок?
Он пел о себе и о мечтах, о любви и нежности, о страданиях, которых не избежать. О надежде, без которой не выжить. Он пел одни слова, вкладывая в них другой смысл.
- Вера тоже умеет, - как только Бородин закончил, вмешалась сестра.
- Нет, Настя, - Вера покачала головой. – Пусть лучше Николай, у него вон как здорово выходит.
- Да не скромничай! – подначивала подруга. – Я-то знаю вас обоих. Колька и швец, и жнец, и а дуде игрец. Да и ты не лыком шита. Спой, мне так нравится твой голос.
Бородин осторожно передал девушке инструмент, заинтересованно смотря. Нет, конечно, он встречал женщин, играющих на гитаре. Его удивление было другого рода. Всё, что сегодня он узнавал о гостье, ему нравилось. И симпатия только усиливалась. Он видел в Вере родственную душу. Да, такое тоже возможно, когда ждёшь своего человека столько времени. Будто единоразово сходятся все имеющиеся пазлы, и вы делаете вдох один на двоих.
Вера приняла инструмент, удобно усаживаясь, и ласково погладила его корпус, а потом полилась мелодия.
Он умел очаровывать, но никогда не очаровывался сам. И сейчас, смотря на женщину, перебирающую струны, ему казалось, что она касается не гитарных натянутых, а его души. Струны звенели под пальцами гитаристки, пока Бородинские, внутри, надрывно пели о чужой боли, натягивались, звенели, готовые порваться в любой момент, и заставляли рыдать глубоко внутри себя.
Настя шмыгнула носом, и Бородин перевёл взгляд на сестру. Слёзы проторили дорожки до самого подбородка. Стекали медленно, собираясь в капли, и брызгали на столешницу, пока хозяйка не вытерла их лежащим рядом полотенцем.
- Талант, - заявила в завершении, громко сморкаясь в полотенце, а Бородин смотрел в добрые глаза напротив, чувствуя, что не голоса сейчас пели, а их души: надрывно, болезненно и честно.