Ванька слушал. Он впитывал каждое слово, боясь пропустить что-то важное. Уже сейчас он понимал, что есть хорошие и плохие люди, и что для первых он сделает всё возможное, потому что только благодаря им ему и хочется быть сильным.
- А теперь я проведу для тебя занятие, - Николай поднялся и позвал за собой Ваньку.
День пролетел так быстро, что непонятно, когда и темнота подступила. Раньше дни тянулись медленно. Наверное я в городе всё иначе.
Дядя Коля хороший. Он ни одного слова плохого не сказал, не называл Ваньку нехристем, подкидышем или мерзостью. Он даже не ругался, когда Ванька случайно разбил небольшой стакан, в котором стояли зубные щётки. А сказал коротко:
- На счастье.
Какое может быть счастье, когда Ванька что-то сломал, мальчишка взять в толк не мог. Странные слова, но агрессии никакой от хозяина он не чувствовал.
Первый день был насыщенным. Пожалуй таким богатым на события, среди которых было и мороженое с тётей Верой, и вечерний сеанс домашнего кино, что Ванька и сам не заметил, как вырубился. И что самое ужасное, он так и не проснулся, чтобы не испачкать чужие простыни.
Но к его удивлению утро выдалось сухим. И всю неделю, а потом и вторую было так. Ванька ничего не понимал, и каждый раз прощупывал всё от головы до ног, боясь что пропустил хоть один участок. Ни-че-го.
А Николай и сам переживал всё это время, переживая, как бы мальчишка не сбился с намеченного пути. Стал он будто другим человеком. Весёлым, улыбчивым, разговорчивым. И всё у них по вечерам беседы разные образовывались. Ванька оказался очень любознательным, и его период "почему" сильно сместился в сторону шести лет, потому что отвечать на эти вопросы было некому.
Зинаида вечно отмахивалась, Бориса зачастую не было дома, а сестра и братья делали вид, что его нет, и ждали часа, когда мать сдаст его обратно в детский дом. Он не раз слышал такие разговоры.
- А почему солнце светит? - спрашивал Ванька, и Николай отвечал совсем не так, как бабушка Лукерья. Он говорил про науку и небесные тела, а она "чтобы землю согревать".
- А сколько всего на свете сортов мороженого? Вот бы перепробовать все!
Николай смеялся и пожимал плечами. Рассказывал, как однажды даже пробовал мороженое с перцем, и Ванька скривил рожицу. Такого точно ему не надо было.
- А почему у тебя нет детей?
Вопрос Бородина обезоружил. Среди технических, научных и общих ему задали такой, на который он и ответить не знал как. Он сглотнул, размышляя над словами, и пожал плечами.
- Если у меня будут дети, - продолжил Ванька, - я никогда не буду их обижать, - принялся он мечтать. - Я стану покупать им всё, что они захотят. Всё -всё! - говорил он с воодушевлением. - И защищать. Да, - его глаза смотрели в самую душу, и Николай слушал правильные слова. Всё в сказанном было верным, кроме одного.
- Не ЕСЛИ Вань, а КОГДА. Когда у тебя будут дети, - поправил он его, ласково улыбаясь.
Глава 14
Человеку нужен человек. Маленькому человеку – большой человек.
Ванька плакал. Ревел навзрыд, орошая подушку слезами. Его забирали обратно, а он упирался, хватался за дверной косяк, надеясь, что это хоть что-то изменит. Зинаида кричала, ругалась, мутузила по спине его кулаками, называя отребьем и нехристем, и уверяла, что теперь-то покажет ему, где раки зимуют.
Николай услышал не сразу сквозь крепкий сон, что рядом на кровати страдает мальчишка. Ему снилось лето, Вера в тонкой газовой белой косынке, большая луна, смотрящая сверху, и желание поцеловать ту, что напротив.
Волчий вой разорвал тишину. Заставил сердце забиться сильнее, разойтись кровь по венам. Он испуганно закрыл Веру собой, ожидая, что вожак может напасть в любую минуту. Вой становился всё громче, надрывнее, превращаясь в какой-то плач, пока Бородин не подскочил на кровати, понимая, что это вовсе не волки, и что нет рядом никакой Веры, и что на самом деле это страдает Ванька.
Он бросился к кровати, обнимая мальчишку, который ревел во сне, не в силах проснуться, и принялся водить по его голове большой мозолистой ладонью.
- Тише, тише, ну ты чего, - ласково шептал на ухо Ваньке, пока тот не открыл глаза. Он схватился за домашнюю майку Николая, боясь разорвать то единство, что связало их теперь. И дрожал, дрожал, как осина на ветру, как заяц от страха, как дрожит последний лист, боясь оторваться от матери-ветки, чтобы навсегда умереть.