- На этот раз глаза закрою, - сказала Зинаиде представительница опеки, - скажу, что нарушений нет. Но в следующий, смотрите, - погрозила пальцем. Уж там, куда его отправят, хорошего ничего нет. Сломают.
Возникшая жалость являлась скорее исключением, чем правилом, и была продиктована сложившимися обстоятельствами.
На Бородина заводить дело никто не стал. Повезло, что Семён знает человека, который знает человека, который... В общем, тут тоже обошлось. Только теперь следовало помнить про солому, которую неплохо было бы подстелить.
- Чего вздыхаешь? - Зинаида зашла с тряпкой, намереваясь протереть пыль в комнате, где сидел Ванька. - Взял бы помог, чем скулить. Хорошо ему у чужих было, - тёрла она высокое зеркало, стоящее между двух тумбочек. - Так хорошо, что и не вспоминал, - заело её отчего-то, будто должен он скучать был по тем, кто его в грош не ставит. Словно следовало стремиться туда, где шпыняют и бьют, где унижают и калечат душу.
- Чего молчишь? - остановилась она, всматриваясь в слегка отвернутое лицо, будто не желал мальчишка с ней разговаривать и видеть. - А ну на мать посмотри!
Мать! Разве таких матерями звать следует?
Он нехотя повернулся, глядя исподлобья, и такая грусть и боль плескались в его тёмных глазах. Ванька, наконец, понял, что причина мокрого матраца не в нём. А в детях Зинаиды, которые намеренно делали это, пытаясь выжить из дома чужого. Ненависть матери к мальчишке дала свои всходы, и "братья" придумали свой план.
Иногда, когда Ванька уже засыпал, они по очереди мочились в банку, а потом подливали ему в кровать. Банку хорошо прятали. Так, что даже Зинаида никогда не находила. И когда утром мать принималась ругать нехристя, они самодовольно усмехались, смотря на его испуганное лицо. Или кривили губы, когда он пытался скрыть преступление, которого и не совершал. Так поступали дети Зинаиды. Дети, достойные своей матери.
Ванька увидел, как один из мальчишек бросил в другого его пистолет, тот увернулся, и яркий пластик впечатался в забор.
- Ты его сломал! – завопил Васька, подбегая к игрушке. – Это моё! – кинулся он на обидчика с кулаками. – Валерка, ты сломал!
- Это всё Егор! – пытался тот переложить ответственность на другого, а у Ваньки нутро горело от обиды, и несколько слёз проторили дорогу наружу. Пистолеты было до жути жалко. Но он бы отдал и их, чтобы снова оказаться у доброго дяди Коли, где Вера ласково гладит по голове, напевая песенку.
Не знал Ванька, что Борис слово сдержал. И, прилетев, первым делом навестил Николая. Пришёл к нему, чтобы переговорить. Долго обсуждали, а потом молчал каждый о своём. Молчать тоже надо уметь. Разливали по стопкам вонючую жидкость и мерно чокались, а потом закусывали хрустким пупырчатым огурцом из трёхлитровой банки.
В эту ночь Борис тут так и остался, будто приехал он в гости к старому другу. И такое у него к Николаю возникло чувство благодарности, что закрыл лицо рукой, отворачиваясь, дабы не было видно, каким слабым бывает мужчина. А Бородин вида не показывал, что случилось что-то. Просто сидел, закрыв глаза, и думал о том, что жизнь штука сложная.
Вот каждому кажется, что он жить умеет. А поди ж ты, постичь науку настолько сложно, что порой не у всех и под конец жизни выходит. Только правда у каждого своя, главное – не жалеть о то, что позади осталось.
Бородин понял одно: если он не заберёт к себе Ваньку - станет жалеть об этом. Конечно, наступят такие моменты, когда будет сложно, когда будет невыносимо, и он задумается о том, что куда проще жить, как жил. Но такое пройдёт. Обязательно пройдёт, и потом будет восприниматься иначе: с улыбкой и смехом.
- Я ж думал, она женщина, - делился мыслями Борис, окунаясь в воспоминания. – Сердце материнское ёкнет, как увидит мальчишку. С документами повезло, знакомые подсуетились, чтоб Уйбаана я забрал. Знали его отца, потому и помогли. И вот летел я с ним, а уже там народ с нас глаз не сводил, будто украл я его. Оно и понятно. Наверное, встреть я мужика русского с мальчишкой на него не похожим, тоже подумал, грешным делом, плохо. Только от кого не ожидал – от родной жены.