Мальчишка смотрел раскосыми карими глазами на незнакомца, пока тот ловкими движениями сметал налипший на шапку, пальто и худые штаны снег, и молчал. Неужто, дядька сам не видит, что с ним не так? Но незнакомец смотрел по-доброму, и даже презрения не проскальзывало на его лице.
Николая тоже обижали в детстве. Вот так выбрали козлом отпущения и шпыняли, он, наверное, потому и в бокс пошёл, чтобы давать отпор. Характер имел волевой, такой, что вгрызался и не отпускал. Так и вырос. Встретились ему как-то те, что проходу не давали, и получили: кто по лицу, кто в солнечное сплетение, а вообще по заслугам. Нападали, как шакалы, больше стаей. После того, как отпор первый раз дал, поймали и так избили, что провалялся он на больничной койке неделю, но их не сдал. Злобу затаил, отомстить сам собирался, без помощи взрослых.
И так его мать упрашивала, и эдак. А он будто воды в рот набрал. А как вышел стал ещё больше занимать, а потом и сам к главному пришёл. Предложил спарринг устроить. Сплюнул старший на асфальт, посмеялся, только потом уже ему не до смеха было, когда зуб проскакал по земле и улёгся молчаливым знаменем победы Николая. С тех пор к нему и подходить не стали, всё сторонкой. Только спорт уже в сердце въелся, сросся, никуда от него не деться. Так и нашёл Бородин призвание своё благодаря недругам. Хоть спасибо говори и руку пожимай. Да никогда Николай руки подобным товарищам жать не станет.
- Молчишь, значит, - покивал Николай головой, понимая мальчишку. – Меня тоже обижали, - решил поделиться перед тем, как уйти дальше. – Ну ничего. Видишь, какой большой вырос, - усмехнулся, ударяя себя в грудь. – Ты не прощай такого, - попросил Ваньку, прощаясь, - хорошо?
Ванька никак не отреагировал. Нет, ну а что ему сказать? Он даже боялся смотреть в глаза обидчикам, не говоря уже о том, чтобы дать сдачи. Один против пятерых, а то и семерых. Да и старше он, сил больше. Не тягаться с ними. Навалятся кучей и дай мутузить.
Как-то в лужу толкнули, так потом нагоняй от тёти Зины получили такой, что мама не горюй. Ругалась ужасно, но не из-за Ваньки, а что одежду ему испортили. Стирай теперь, порошка не напасёшься. Потому перестали дети одежду портить, чтобы с Зинаидой попусту не лаяться, а больше по телу бить да лицу, что и стало причиной битья.
Мать всегда говорила, что он страшен, как атомная война. Что приёмыш и урод. Не всегда в глаза, порою Ванька слышит, как она о нём с соседками говорит. И всё только плохое рассказывает. Как таз случайно опрокинул, что маленький, а еды на него не напасёшься, что в кровать нужду справляет, так крепко спит.
И как заведёт она волынку эту, так Ванька сразу бежит в сарай прятаться, так стыдно становится. Он и сам столько раз себе говорил больше не делать так, а поди ж ты, засыпал сухим, а просыпался уже в мокроте. Стучал зубами от холода, а пикнуть боялся. Отодвигался на край, где оставалось место сухое, так до утра и терпел. Как-то сам пробовал постель перестелить. Забрался в шкаф, полку уронил. Проснулись все, сбежались.
Старшие брезгливо посматривали в его сторону, делая вид, что их сейчас стошнит. Мать орала благим матом. И за что ей такое убожество, и кого она на груди пригрела. Не ребёнка человека, а самого настоящего змеёныша! Только Ванька внутренне сжимался, опускал глаза и смотрел в пол, боясь их поднять. И так ему было до жути стыдно за самого себя, но поделать он ничего не мог. Почти каждый день засыпал и просыпался мокрым.
Мать и заворачивала его в эти вонючие простыни, и заставляла самого стирать. Зинаида думала, что подобная мера – воспитательный процесс, который заложит в голове ненавистного якутёнка нормы поведения во время сна. Только ничего не работало, и Зинаида решила, что Ванька делает это нарочно.
На пятый раз она его так выпорола, что тот сидеть без слёз не мог. А когда приехал Борис, наказала ничего ему не рассказывать, иначе Ванька будет пенять на себя. Он и молчал. Борис решил посадить его к себе на колени, Ванька зашипел от боли, тут же испуганно покосившись в сторону матери.
- Болит что-то? – забеспокоился Борис, но Ванька тут же покачал головой.
- Да ничего у него не болит, - отмахнулась жена. – Вон, - протягивала руку, тыльной стороной вверх, - костяшки стёрла ему простыни стирать. Совсем, негодяй, меня не жалеет. С родной матерью бы так не поступал, небось, - язвительно замечала.
- Да не специально же он! – заступался муж, хмуря брови. – Врачу показать надо.