Схватки начались внезапно, на четыре месяца раньше положенного срока. Что их вызвало мы так и не узнали. Уже гораздо позже ее лечащий врач предположил, что это мог быть какой-то природный стимулятор, принятый в виде настоя или приправы. Быть может сказались перелет, смена поясов и не самые лучшие условия проживания.
Команда доставила ее в местный госпиталь, где врачи отчаянно старались ей помочь в отсутствие необходимого оборудования и препаратов. Ребенок, Генри, застрял в родильном канале. Больше суток мама провела в страшных муках, пока группа ни связалась с отцом, а тот смог выбить для нее медицинский борт. И хотя перелет в клинику Израиля не занял много времени, смена высоты, тяжелые роды и усталость привели к эклампсии. Маму смогли спасти, но часть ее мозга оказалась безвозвратно повреждена.
Могло показаться, что все с ней хорошо - она охотно общалась со мной и сестрами, взаимодействовала с пациентами и персоналом Сайлент Форест, но на этом ее "нормальность" заканчивалась. Время точно остановилось для нее, она не могла его правильно воспринимать.
Она застыла в настоящем. Для нее время остановило бег. Не знаю, как с этим увязывалось наше взросление и визиты, но ей по-прежнему казалось, что она все еще беременна. Скоро родится мой брат Генри, а пансион нужен для того, чтобы отдохнуть перед предстоящими родами. Когда бы я ни пришел, в ее руках был все тот же старый журнал для беременных, который она перечитывала снова и снова. Иногда она помнила о том, что мы обсуждали при прошлой встрече, иногда нет. Ее сознание не поддавалось никакой логике, в периодах просветления и ухода в себя не было закономерности.
Бывали счастливые дни, когда она полностью приходила в себя. Иногда такие периоды могли длиться почти месяц, и врачи позволяли ей вернуться домой. Это было хуже всего. У нас зарождалась надежда, что теперь все изменится. Что она окончательно поправилась, и на этот раз не вернется в свою тьму. Мама навещала друзей, снова увлекалась заброшенными проектами, и вела себя так, словно ничего не произошло. Во всяком случае, при нас. Но пару раз я слышал, как она плачет у себя в комнате, осознавая, во что превратилась ее жизнь.
Труднее всего приходилось отцу. У Фреда Арчера было мало положительных черт. Он никогда не был моим героем, но мать он любил самозабвенно. Именно поэтому он никогда не навещал ее в Сайлент Форест - ему становилось плохо с сердцем. Мои сестры жили далеко, и я был единственным, кто мог сюда приехать.
- Дорогой?
- Да, мама?
- С тобой все хорошо? Ты какой-то грустный.
Я изобразил на лице подобие улыбки.
- Как видишь.
- Не будь таким мрачным. Ты волнуешься, что родится братик? Напрасно. Вот увидишь, вы с ним подружитесь. И не нужно ревновать. Ты мой старший мальчик. А это что-то да значит, правда?
Я кивнул, ощущая, как к горлу подступает ком. Это от нее не укрылось.
- Да ты совсем расстроен. Иди ко мне, - она протянула ко мне руки, и я нехотя подошел, позволив ей себя обнять. Это было хуже всего. Находиться в стороне и быть простым зрителем было куда как проще для моей психики.
Это не она, - шептал я себе, - это не она.
Она. Ее руки, ласковые касания, запах ее духов. Я судорожно вздохнул, пытаясь справиться с подступающими слезами. Вдох. Выдох.
- Вот так, - приговаривала она, мягко похлопывая меня по спине. - Все хорошо. Ты всегда будешь моим Джейми, детка. Сейчас будет непросто, но когда малыш немного подрастет, мы сможем куда-нибудь поехать вместе. Только ты и я. Идет? Например в Судан. Ты знаешь, что в Судане пирамид больше, чем в Египте? Ты никогда не мечтал стать охотником на древности, как Индиана Джонс?
- Я изучаю остеоархеологию.
- Правда? - изумилась она. - Это чудесно! Я думала, Фред со своей экономикой напрочь вытеснил из тебя мой дух. Помнишь, как мы с тобой ходили в Метрополитен? Я думала, ты навсегда останешься в египетском зале.
Это было невыносимо. Каждое ее слово резало мое душу, точно ножом.
- Помню, - я отстранился и осторожно поцеловал ее в щеку. - Нужно будет как-нибудь повторить.
- Прежде, чем родится Генри, - подмигнула она.
- Да... Прежде...