— Ну, орал… Положи трех, да ясце первый раз — не так заорешь. А сейцас где? Спит? — солнце уже встало, так что для деревенских продолжать спать — признак крайнего лентяя.
— Да не. Всю ночь не спал и поднялся ни свет ни заря. Вон, в туалете страдае.
— Так ён же сяктант. Нябось не то что самогона, вообсце спиртного не пил.
— Не скажи. Сяктант, не сяктант, а самогон вчера глотал как воду. Да и вообсце…
— Што? — насторожился Никитич. Получить зависимого работника, да еще почти бесплатного (за еду и ночлег) — чертовская удача и не хотелось бы омрачать ее какими-то непонятками.
…Может быть думал он и не совсем такими же словами (все-таки крестьянин двадцатых годов), но все дело в том, что точно передать человеческие мысли словами сложно (а часто и невозможно), так какая разница — перескажем мы их с соблюдением крестьянской лексики или так, чтобы понятнее было…
— Да посмотрел, как ён ест.
— Ну?
— Да никак.
— Не ест, што ли? Я же видел, ел он вцера.
— Ест он странно. Как будто солому жуе. Никакого выражения на лице.
Никитич подумал.
— Да и бог с ним. Привяредничать не буде.
— Тосций он какой-то, — Кузьмич прислонился головой к столбу крыльца. Не то, ох не то уже здоровье… Сначала именины, потом встреча с странным парнем, беспризорники, потом опять самогон… Ох…
— Ницего, — Никитич уже решил, что работник ему достался хороший. А что сектант… Да хоть иллюзионист! Деваться ему все равно некуда — ни родни ни знакомых. — Тощий да жилистый. Лишь бы работал. Сейчас работы много… Потихоньку обучиться, а потом… Потом и к торговле подключится..
— Ну да, ну да… — страдальчески
Из распахнувшейся двери туалета показался сектант Сергей. Бледный, почти зеленый, пошатывающийся.
«Одежку ему сменить надо, — хозяйским глазом прикинул Никитич, — а то выглядит как… Как сектант. И подстричь. Со своими патлами и бороденкой больше на попа похож, чем на нормального человека».
Сергей подбрел поближе и рухнул на завалинку (этого слова он еще не знал и считал, что сидит на фундаменте).
— Доброе утро, — прохрипел Сергей и забился в выворачивающем внутренности кашле.
«И подлечить. На тиф вроде бы не похоже. Простыл, может…»
* * *Все таки в своих расчетах ушлый Никитич малость промахнулся. Не успев добрести до его дома (да и то с поддержкой) Сергей свалился с непонятной болезнью. Его колотило как неисправный миксер, тошнило не то что от еды — от любого запаха. Про понос и говорить нечего — ничего интересного.
Вот и сейчас, вернувшись из туалета, он дополз до лавки и трясся, накрытый огромным тулупом.
Никитич и его жена собрали консилиум на кухне.
— Можа, тиф? Или холера? — пасечник уже начинал сомневаться в полезности своего неожиданного приобретения. Пока что толку мало а возни много.
— Нет, — в третий раз отрезала жена. — Непохоже.
— Можа, сглазил кто? Можа, к Алене отвязти? — Никитич не столько спрашивал жену сколько размышлял вслух.
— Нет, — опять прошелестела та. — Непохоже.
— Тогда што это с ним? Третий день несе как с худого вядра — со всех концов.
— Зелье, — промолвила жена.
— Зелье? Какое…? Зелье…
А ведь верно! Молодец жена. Сергей же говорил, что их поили какой-то дрянью. А перед тем, как повезти на какую-то сектантскую битву еще и накачали сонной отравой. Вот она из него и выходит. Видать, сильная штука.
— Так и што делать?
— Што и делаю. Поить. Пока не очистится от отравы.
Сергей период болезни вообще не запомнил. Он даже на смог бы сказать, сколько дней прошло. Они все слились в краткие промежутки нездорового сна между приступами тошноты и посещениями туалета, каждое из которых было маленьким подвигом. Еще запомнилось лечение. Его поили горькими отварами трав, от которых вязало во рту, пичкали тягучим медом с почерневшей деревянной ложки. Еще из глиняной кружки, называемой «крынкой» Сергей пил литрами простоквашу, по крайней мере так назвала напиток тихая старушка — жена Никитича, его нового начальника («Хозяина» — даже очнувшийся внутренний голос язвил как-то тускло). Простокваша, которую он покупал иногда в магазине была густая и однородная, нисколько не похожая на те кислые студенистые комочки, которые пришлось пить здесь.
Но все в этом мире заканчивается, в том числе и болезни (иногда правда смертью, но Сергею повезло). Где-то через неделю, проснувшись ранним тусклым утром, он с некоторым удивлением обнаружил, что организм не хочет ни в туалет, ни к тазику (который здесь заменяла плоская деревянная тара, похожая на разрезанную пополам бочку — «лохань»). Не трясет, не колбасит, не ломает. Хочется встать.