— И предпочитаете ежихе?
— Несомненно.
— Но не более того! Тебе желательно, чтобы я бросила к твоим ногам свое сердце, а ты бы вытирал об него ноги. Сам же ты ограничиваешься тем, что говоришь, будто предпочитаешь меня ежихе!
Брет рассмеялся:
— О, миледи, если бы я утратил бдительность, доверился бы вам и наговорил нежных слов, то вы, наверное, немедленно распахнули бы ворота крепости для всех моих врагов! Это ведь все равно что положить голову на плаху.
Она стремительно поднялась и хотела уйти. Но он опередил ее и, схватив за плечи, развернул лицом к себе. Простыня соскользнула с нее на пол. Он поднял жену на руки, и она обняла его за шею.
— Посиди со мной перед камином, — вдруг попросила Аллора хриплым голосом. — Прошу тебя, постели на пол меховое одеяло, и мы будем сидеть рядом и смотреть на огонь.
— Ладно. Это можно сделать.
Он поставил ее на пол и расстелил перед очагом одеяло. Другим одеялом закутал ее. Потом снова взял ее на руки и сел, опираясь спиной о край деревянной ванны, а она, прислонившись к его груди и чувствуя, как его пальцы нежно перебирают пряди ее волос, любовалась язычками пламени.
— Что ты намерен со мной сделать? — шепотом спросила она.
Ах, надо бы ей помалкивать! Ведь она уже не надеялась снова испытать это чувство защищенности, когда тебе не страшны никакие опасности, когда тебя любят и лелеют.
Пусть даже это всего лишь иллюзии, ей хотелось верить, что все так и есть на самом деле.
Но она не удержалась и задала этот вопрос.
Он довольно долго молчал, потом ответил:
— Ничего. Да, миледи, ничего. Мы будем учиться жить вместе.
— Значит, ты простишь меня, забудешь?
— Нет, — сказал он, и она почувствовала, как напряглись его пальцы, перебиравшие ее волосы. — Нет, я ничего не забуду. Только попробуй еще раз ослушаться меня, и я, возможно, сначала высеку тебя собственными руками, а потом посажу в северную башню, пока не найду подходящее место заточения где-нибудь в Нормандии.
— Но я никогда не хотела причинять тебе зла. Кроме разве нашей первой встречи. Но ты тогда вел себя как самонадеянный наглец.
— А ты вела себя как избалованная девчонка.
— А ты был влюблен в леди Люсинду!
— Это была не любовь, — чуть помедлив, сказал он. — Просто я готовился к переменам в жизни.
— Ага! Вот и меня ты не любишь.
Он развернул ее лицом к себе и поцеловал. Мгновение спустя они снова наслаждались любовью, растянувшись на меховом одеяле возле огня, и пламя бросало золотистый отблеск на их тела. Потом она задремала, и он отнес ее на кровать. Лежа в его объятиях, она подумала сквозь сон: «А ведь я тебя по-настоящему люблю, норманн».
— Вы сводите меня с ума, миледи, я не могу насытиться вами, я хочу вас страстно, отчаянно… — услышала она его шепот.
На ее губах промелькнула едва заметная улыбка. Пусть даже он пока ей не доверяет, Но она верит его словам. Вот если бы он тоже поверил ей, тогда бы…
Тогда бы она могла безоглядно открыть ему душу и сердце.
Если бы только…
В течение последующих недель жизнь протекала настолько нормально, что начало казаться, будто все наконец встало на свои места: Брет был здесь, Роберт и его люди ушли, и новая власть прочно утвердилась на Дальнем острове.
Аллора решила не торопить события и не мешать своему мужу.
Но через месяц Брет назначил поместный суд, чтобы рассмотреть накопившиеся претензии людей друг к другу. Судебное заседание проводилось в главном зале. Аллора в это время занималась там рукоделием. Рядом в колыбельке спала Брайана. Аллора хотела уйти, решив, что ей лучше не присутствовать, потому что она привыкла выносить решения единолично и у нее могло появиться искушение начать указывать Брету, что и как следует делать.
Заметив, что она собирается уйти, он попросил ее остаться, сказав, что ему важно услышать ее мнение.
Она подчинилась, поклявшись себе не вмешиваться. Жалобы были самые обычные, будто ничего не изменилось с приходом нормандского лорда. Единственным новшеством было присутствие отца Джонатана в качестве переводчика, который пришел, чтобы помочь изложить суть спора между людьми, говорившими на гэльском языке. Он старательно переводил, Брет внимательно слушал.
Аллора могла бы и сама перевести для Брета, но не стала этого делать, опасаясь нарушить хрупкий баланс, установившийся в их отношениях. Сейчас их отношения строились на более прочной основе, чем страсть, бросавшая их в объятия друг друга, несмотря на недоверие и гнев. Он честно предупредил, что испытывает к ней не любовь, а страсть, а она старалась проявлять осторожность во всех своих словах и поступках, однако вечерами, когда Брет приходил и садился погреть руки у огня, он начинал расспрашивать его о крепости, то о каком-нибудь ремесленнике, который у них работал, то о землях за пределами крепости. Она старательно объясняла ему особенности законов и внесенные в них изменения, и он понимал, что перемены эти произошли именно после нормандского нашествия и что саксонские женщины, в частности, утратили в результате почти все свои права.
Аллоре нравились эти вечера. Она любила отвечать на его вопросы, хотя он нередко нарочно поддразнивал ее, а когда она выходила из себя и начинала злиться, смеялся, подхватывал ее на руки и уносил в постель, где, забыв о возникших разногласиях, они предавались любви.
Он, конечно, предупреждал, что это не любовь, но она-то знала, что не в словах дело. Она была уверена, что в его жизни не было других женщин, и это ее радовало.
Брет полностью возложил на нее решение всех вопросов, касающихся домашнего хозяйства, однако хозяином в доме, несомненно, являлся он.
Она превосходно рукодельничала. Иногда, залюбовавшись той или иной вышивкой в доме, он с удивлением узнавал, что леди Аллора сделала ее собственноручно.
Однако Брет был уверен, что рукоделие не было ее призванием. Она привыкла властвовать. До его прихода она сама правила здесь, хотя иногда и оказывалась игрушкой в руках Роберта, и ей, наверное, было немного досадно, что он отобрал у нее власть, пусть даже и постарался сделать это как можно тактичнее.
Хотя под влиянием волевой натуры матери взгляды Брета на права женщин были весьма прогрессивными, он, тоже имея сильную волю, не вполне одобрял саксонские законы, предоставляющие слишком большие права представительницам слабого пола.
Он хорошо знал, что они могут быть опасны.
Сегодня Брет умышленно задержал Аллору в зале, где происходил поместный суд. Предстояло рассмотреть еще одно дело, о котором его заранее предупредил отец Джонатан. Оно касалось случая изнасилования.
Как и ожидал Брет, Аллора встрепенулась, напряглась и, отложив рукоделие, внимательно поглядела на представших перед Бретом людей.
Речь шла об одной из дочерей пастуха, которая стояла здесь же, низко опустив голову. Отец ее, высокий, худой человек с седеющей головой, не знал нормандского наречия французского языка, зато хорошо говорил по-саксонски.
— Милорд, Сара была невинной девочкой. Я требую справедливости, потому что у нее будет ребенок и теперь никто не захочет на ней жениться. У нас с женой и без того восемь ртов, мы не сможем прокормить еще и этого ребенка. Я прошу вас по крайней мере должным образом наказать насильника.
Брет наблюдал за реакцией Аллоры. Преступление было тяжелым. В прежние дни человека, совершившего акт изнасилования, полагалось кастрировать.
— А где обвиняемый? — спросил Брет. хотя уже знал, что это один из его людей — лишь недавно посвященный в рыцари, бритт по происхождению. Он выступил вперед красивый молодой человек, такой же юный, как и девушка. Брет услышал, как его жена тихо охнула.
Старый пастух продолжал:
— Мне говорили, что я делаю глупость, обвиняя одного из ваших людей, милорд. Но я слышал также, что вы справедливы, и поэтому я все-таки пришел к вам искать правды.
— Рауль, что ты скажешь? — спросил Брет у юноши.
— Милорд, я служу у вас давно: сначала был грумом и ухаживал за вашими лошадьми, потом вы стали брать меня с собой в походы, а после Нормандии я был посвящен в рыцари. Вы знали меня многие годы.