Любая вещь напоминает,что память зла: не забываеттого, с чем ты уже рассталась.Как волна, она неразборчива —и выносит к тебе среди прочегото, чему привелось случитьсячтобы сразу же и забыться…Но деталей нагромождение,размывая волю к движению,превращает существованиев материал для воспоминания.И в тебе возникает мелодиято ли новая, то ли нет,то ли слышанная во сне.А зажмуришься — вновь темнота:то ли нет, то ли да.Темнота, темнота, как предрёк,невесёлый библейский пророк.Темнота, перестань же стараться —ты тому уподобилась старцу,что встречает уже поездате, которых ты вовсе не ждал;рыбе той, что собралась клеватькрюк, которому нечего дать.В старца, в старца ты превращаешься:ты устала — без слёз, без восторговна волнах равнодушно качаешься,как с заглохшим мотором моторка.И потом тебя к кромке сиреневойотнесёт равнодушной волной,А за кромкою — остров. Сиренызазовут туда песнею той,что поют вековечно они —Anno Domini, гиблые дни…В туман, пропитанный стерильной влагой,мои пустые, выплаканные глазаглядят.Из города я этого бродягой —когда сошла последняя слеза —ушла.Я в этом городе любилатак сильно, что теперь мне жальтого, кому любить…Я исходилавсю землю в ширь её и даль, —и пусть я этих вод, разлива постоянства,не видела-не находила,странствуя,своё существованье я размериладо вздоха до последнего, поверила,что мне далась наука равнодушия.Но я споткнулась. Всё теперь порушилось.Теперь я в память превратилась. В символ.В икону русскую. Во взгляд за кружевами.Во Время, под цимбалы херувимовплывущее. Теперь уже следамисвоими я отягчена. Следами.…Но для тоски уж не осталось силы.Времябылых печалейне признало бремя:в не-сожаления оно аллеюсвернуло и спокойно, ровно тлеет.Существованье в нашу эруне признаёт слезу и веру —мы все порожним взглядом наблюдаемза тем, как в одиночку умираем.Но убивает время, а не место.Нигде теперь не убоишься жеста,который прежде обещал тебе спасение:колёс вагонных зазывающее замедление…Теперь ты, сморщив лоб, назад отступишь— спасаясь словно от внезапного дождя —под козырёк платформы; не погубишьсебя.А вслед за этим пропыхтяттоварняки другие, из другой эпохи, —с приговорёнными к погибели солдатами, —как ты, в судьбе своей не виноватыми…Но ты не удостоишь их и вздоха.Жизнь. Пропаганда мелочей;их забиваниесквозь повторенье дней, ночейв незабывание.Жестокость знания-но-недопонимания,полу-блаженство полу-узнавания.Последняя надежда не уйти,последний страх пред рвом в конце пути,последняя попытка устоять,прощальный росчерк и прощальная печать,и самая последняя из просьб —сожги меня дотла, сожги и брось…Но помни: пепел мой тебе приснитсянетающей снежинкой на реснице…Представь другое: нас теченьем понеслокуда-то врозь, но мы, орудуя веслом,сопротивляемся воде и не сдаёмся,пока, как стрелки часовые, не сольёмсяв два спаренных весла. И воронынад нами разлетятся в стороны.Но лучше вспомни то, что быть пришло:за белым кружевом — глаза, чело,лицо средь лиц и первое объятие…А уходя — сотри следы на водной глади.Исчезновенье дней доказывает, кстати,что времени не существует; боль однаспособна двигаться и длиться, что онаи пребывает вместо времени. Боятьсяего нельзя, и глупо стосковатьсяпо прошлому: ему — ничто цена.Исчезновенье дней бесплодно: время —как в землю неопущенное семя;и смехотворно, как во время оносмешною оказалась жизнь Нерона,которому сжиганьем римских зданийне удалось остановить существованье.Но как бы ты ни жил, — обычно или странно, —ты оказалась жертвою обмана.Так что же нам оставлено? Чем начинять пустое?Как с равнодушьем быть? И с тем, с чем жить не стоит?С глазами без слезы? С полупорожним взором?Что делать с днями не пришедшими пока — в узорепричудливом смешавшимися с теми, что пришли —и ставшими милейшим душе капризной вздором?Они — в отличье от случившегося времени —не стали для пространства тяжким бременем,не обрели конкретной внешности,и — из причуды или неизбежности —не оставляли по себе пятна или соринки;как исчезающие кружатся они пылинкиисторгнутой из нашей плоти боли;как тающие, лёгкие снежинки…И эти дни ещё сродни догадке той,что словом или даже запятойне смела стать;и тем богам под стать,что не отважились вселенную создать;такому слову «нет», что никогдане скалейдоскопировалось в «да»;свободе, наконец, — столь своевольной,что не желает быть никем присвоенной.Эпоха крестов и сплошных распятий,в которой время на каждой пядипространства ему проиграло, сдалось.Сложи потери твои и страданья —получишь правдивое повествованьео том, что жизнью твоей назвалосьв городе этом, где все мы меняемсягрёзами, воспоминаньями, маемся,куда прибываем с тем, чтоб уехать,где шёпот всегда отзывается эхомгромким, как крик; где взаимосменимыдни и взаимопереставимывещи (их не меняется сумма),где ухо боится вздоха — не шума,где существование, существование —причина единственная умирания;где все — только прочие точки средь точек,за исключением тех, кто не «прочие»…От одиночества до одиночествамы имена эти вслух повторяем,а в одиночестве, словно пророчество,в строчках — от рифмы до рифмы — спрягаем.Так и живём мы, уже не надеясь,что и они назовут нас непрочими.Разве что там, где пространство редеетдо превращения во многоточие…Там, где редеют и воспоминания,не оставляя следов.Там, по другую сторону знаньядобра,или там, где любовьесть бесконечное избеганиетого, что приходит вновь.И ждём опять.И кольца дыма сигаретногос кругами вечности рифмуются в глазах,но неожиданная башня минаретнаянапомнит нам, что мы и плоть и прах;абсурд, рифмующийся с «крах» и «страх»…Но будем ждать,пока не скроют сновслепые мотыльки сплошного снега,пока один из вечности круговне унесёт нас — в одиночку — в небо.Мы ждём и ёрзаем в предчувствии конца,как деньги в кулачке мальца.Сквозь дырку воспарившего кольцавысматривая в небесах Творца,мы ждём — бежим от Сотворённого:гнильцавзяла его с начала и с конца,с крыльца, с задворков и с торца.Куда б ни прибежать, —покоянигде не обрести.Гонцадругая даль зовёт всегда.Другое.И мы бежим,срывая ноги и сердца.Бежим напрасно, как библейский Каиннадеется напрасно на раскаянье;напрасно, кaк — бессвязные события;как вены кровеносной вскрытие;напрасно, как — Мария Магдалинатакую выбрала тяжёлую судьбину;напрасно Будда сделался аскетом,Иуда пересчитывал монеты;значенье однозвучных словнапрасно сравнивать;бояться строчки, как бывало,рифмой спаривать;напрасно избегать любых клише —как дважды два…как вместо «тише!» —«шш-шш»…Итак,проходят эти дни —так кто жесредь нас отходную споётпо дням прохожим?И кто пусть и не песенно,в простых слогах,добавить смеет к звукам «ох» и «ах»?Кто среди нас струнунастроить сможетна междометия,на вздохии на «Боже!»?Синие травы,слепая звезда…Слова не лукавят,вещи — да!Люби меня в меру,до полузабвенья:полная вера —избыток сомненья.Тропу от тропыОтличая едва,меж днями твоимиставь знак тождества.Улыбка — осадокстрадания тайного.С улыбкой Авельпрощает Каина.Зажмурься в преддверьиудач или краха.Что есть мечта?Изнанка страха.Пустая страница —лира разлажена.Страх есть желаниепереряженное.Склони же главув предсмертном позоре.Всё завершилосьбанально и скоро.Какой-то нищийсидит у ворот.Кого он ищет?Кого он ждёт?Это Мессия —взор голубой —в его ностальгиипришёл за тобой.Свершилось.Исполнилось.Плача и смехавремя прошло. Нету помехидля наступленья теперь и конца.Он подползает шипя, извивается,как переулки, что называются— за неименьем иного словца —городом, где родилась я. Истоком.Отчизной. Отечеством. Востоком…Сны забыли уже о звере,которому снились, который верилим, но сбежал и оставил двериклетки открытыми настежь.Молитва одна, как дитя не-рождённое,лёгкая, как оно, отчуждённаяот бытия, плюс стон монотонный,как не-бытьё и не-счастье, —вот что останется по прохожденьиэтой эпохи креста, не-рождений,жестокосердия, умерщвленьяуменья стыдиться и страсти.Плюс сны ещё — что не сбылись.И души — что в снах этих переплелись.Как снасти.