Буквально не дают пройти.
Мы ходили и ездили по Ванемяо. а в мыслях посещали ПортАртур. Да это и понятно. Кто не мечтал добраться до Ляодунского полуострова, до легендарного города русской славы! Нам персонально не повезло. О Порт-Артуре в батальоне говорят много — с сожалением и досадой, что отсекли нас от бригады полковника Карзанова, и замполит Трушни, слушая эти разговоры, сердится:
— Не всем быть в Порт-Артуре! Кому-то надо нести службу в Ванемяо!
Я тоже сержусь, слыша сетования насчет Порт-Артура. Понимаю: оба мы сердимся оттого, что в душе и нам обидно не попасть в Порт-Артур. А былп довольно близко! До Чанчуня было километров двести, до Мукдена, соответственно, — километров четыреста пятьдесят, до Порт-Артура — восемьсот пятьдесят. Не так уж и близко? Все равно дошли бы, доехали бы! Да вот не повезло…
Особист рассказывал: в Дальнем на роскошной вилле органы госбезопасности взяли генерала-атамана Семенова, палача рабочих и крестьян Забайкалья. Он, видимо, был готов к этому: грузный, отяжелевший, вышел навстречу чекистам на парадную лестницу в белоснежном кителе, с нафабренными седыми усами, смиренно сказал, что виноват перед Россией и будет отвечать на все вопросы как на духу. В Дальнем также были арестованы генерал Нечаев — начальник белоэмигрантского бюро, генерал Токмаков — бывший комендант Читы, на совести которого тысячи убитых и замученных, дядя атамана Семенова генерал Семенов, генерал Шулькевич, генерал Ханжин — бывший командующий 5-й армией у Колчака. Родина пришла и спросила с них, и нечем было оправдаться этим жалким, по и страшным людям.
В родной дивизии нас встретили тепло, ласково, по с некоторой шутливостью: дескать, вернулись блудные сыны. Это зерно: поблуждали в отрыве от кровной Краснознаменной Оршанской, пора и честь знать. И вообще, в гостях хорошо, а дома лучше.
В данный, как говорится, момент базой для домашнего бытия служит город Ванемяо. Наш полк дислоцируется на его северо-восточной окраине. Другие полки размещены по другим окраинам, в центре города — службы фронтового штаба. Живем в бараках — японские казармы. Постель в казарме после кочевой житухи — к этому еще надо привыкать, ибо отвыкли основательно. В эшелоне набаловались на нарах, потом же спали где и как придется: на земле, под кустиком, под колесом «студебеккера», у гусеницы танка. А тут — тюфяк, набитый травой, прикрытый простынею, подушка, одеяло! Добыта вся эта роскошь не без стараний старшины Колбаковского Кондрата Петровича.
— Казарменное положение — это что? — вещает Кондрат Петрович. — Это покой и отдых. И уставной порядок! Чтоб заправка постелей была образцовая!
Ветераиы-подпачпики вроде Логачеева мутят воду:
— Да мы, товарищ старшина, развыкли от постелей-то. Черт их знает, как убирать… Пущай женский персонал ухаживает!
— 0-отставить! — рявкает Колбаковский, — Шуточки прибереги для своей благоверной…
Логачеев ощеряется:
— Благоверная ли она — вот в чем штуковина!
— Это касаемо тебя, а не меня! А что касаемо всех нас — так это еще и образцовый внешний вид! Службу несем заметную, в городе! Чтоб внешний вид был — как положено воину-победителю! Вопросы есть?
— Есть вопросик. Когда нас демобилизуют?
— 0-отставить! Какие могут быть демобилизационные настроения, ежели война еще не кончилась?
— Да для нас она уже навроде кончилась…
— Не кончилась! И запомните: за плохую заправку койки, за плохой внешний вид буду налагать взыскания!
Требования старшины я, конечно, поддерживаю, но ретивости у меня меньше: все-таки далеко от войны, благодушие, умиротворенность, тихая радость и ожидание полного мира. А Кондрат Петрович в своем старшинском рвении, безусловно, прав: в казарме положен порядок, и то, что в боях-походах было извинительно — небритые щеки, грязный подворотничок, мятая гимнастерка, нечищеные сапоги, — сейчас исключалось. Надраен, наглажен, выбрит и поодеколонен! Не забывай на улицах приветствовать старших по званию, не кури в общественных местах, уступай дорогу женщинам и старикам! «Дивизионка» даже статьи печатает на эту тему.
В мягкой, уютной постели — над головой крыша! — снились походно-боевые сны: то будто я на марше, шатаюсь, на последнем дыхании, то будто припечатывает ребрами к танковой башне. Но снилось и полагающееся, что ли, сниться молодому мужику: Эрна рядом, прильнула, ее рыжие завитки щекочут мне нос, потом вдруг водянистые, выцветшие глаза моей первой любви — Варвары, сестры старшины Вознюка, в городе Лиде, перед войной.