Захотелось выпить, и отнюдь не чаю. Раньше он выпивал, но в последние годы попритушпл это, как он выражался, самовозгорание и самовозгорался только на вечеринках, где были пластинки, танцы, шутки и вкусная еда. Оп не был равнодушен к плотским радостям, но уже два-три года чувствовал себя утомленным, постаревшим. Старался сберечь себя, хотя курил по-прежнему: дым до потолка.
Днем Мао и прежде не выпивал. Но сегодня… Знаменательный день, и. если хочется выпить, почему же не выпить? В дверях возникла стройная, воздушная фигура жены, и он поманил Цзян Цнн пальцем. Она впорхнула, нежно потерлась свежей, упругой щекой о его щеку, поправила его рассыпавшиеся на виски и уши волосы.
— Распорядись о бутылке джина, — сказал он еле слышно.
Привыкшая к тому, что муж говорит очень тихо. Цлян Ц не расслышала и эти слова. Не выдавая ни удивления, ни недовольства, вызвала ординарца, отдала приказания. Через минуту перед Мао был поднос с пестро обклеенной бутылкой, кружкой, чашкой земляных орехов. Он налпл себе, с натянутой, безжизненной улыбкой посмотрел на жену и задумчиво выпил. Стал есть орехи со значительной неспешностью. Но пить больше не пил, и это было в его натуре: пожелать — и, едва отведав, тут же отказаться. Он отодвинул поднос, сказал, слегка капризничая:
— Не хочу…
— Убрать?
— Да… А хочу я вот чего. Выйдем в сад. Погуляем, подышим…
— С удовольствием! Я давно мечтала!
— Видишь, как я угадываю твои желания! — сказал он улыбаясь, и улыбка теперь была натуральная, добрая и веселая.
И Цзян Цин ему улыбнулась — не одной из своих артистических, к разным случаям, улыбок, а тоже просто, естественно. Но сама напряженно думала: почему муж решил выйти на воздух?
С тех пор как после Великого похода обосновались в Япьани, Мао неохотно покидал свои комнаты: хотя, разбомбив Яньань в сороковом году, японцы уже не показывались в воздухе, тем не менее в пещере он чувствовал себя в большей безопасности. Он и в персиковый сад — единственный окрест — выбирался крайне редко.
Жил почти отшельником, почти не бывал ни в воинских частях, ни на предприятиях, общаясь преимущественно с приближенными.
А ей предоставил свободу ходить и ездить, куда ей нужно, но обязательно в сопровождении охраны из надежных, проверенных маузеристов. Она эту свободу в меру использовала, особенно для верховых прогулок. Ну и чтобы навестить кое-кого из знакомых, бывших некогда весьма близкими, даже покровителями, актрисе как было без них обойтись… Но это неожиданное желание мужа прогуляться… Днем, в разгар работы? В момент, когда надо предпринимать радикальные меры? Советский Союз выступил! Однако подталкивать мужа не резон, он выскажется, если посчитает необходимым. Такт, выдержка — качества, не лишние для супруги Председателя ЦК КПК!
Мимо постов охраны они прошли к выходу. Яркое-яркое солнце, Мао привычно щурился, и морщинки возле глаз стали еще гуще. Ласточки стригли небо, ветерок пошевеливал листья, покрытые лёссовой пылью, под подошвами ее слой был толстый и мягкий, тени от деревьев ложились косо, доставая подбеленные стволы соседей, — Мао оглядывался, словно отвык от всего этого.
Посмотрел на жену, взявшую его под руку, нежно прижимавшуюся. Стареет он? Пятьдесят два года — немало. Но и не много. И но стареет он, и смерти оп неподвластен. Неизменно ощущал себя вечно живым. Вечно живым оп и будет! Как эти горы!
А горы громоздились, будто налезая одна на другую, и все вместе скалистыми боками стискивали Яньань — домов в городе почти не уцелело, жители обитают в порах, выкопанных по склонам, в сколоченных из ящиков лачугах. Мао у них не бывал, однако как живут, представляет: как во всем Китае — скученность, нищета, голод, болезни. А над этим мрачным и убогим миром голубели небеса, сияло солнце, звенела тишина. И тишина располагала к стихам — в строгом, классическом стиле, которых, к прискорбию, давненько не писал: дела, дела.
И не случайно он много выступал на совещаниях по лптературе, по искусству. С них-то и началась широчайшая кампания за исправление стилей работы — партийного стиля, стиля в учебе, работе, стиля в литературе и искусстве. В этой духовной чистке, которая была, есть и будет, он уничтожит без остатка догматиков и всяческих писак, предавших забвению национальные интересы Китая, посмевших так или иначе встать на пути Председателя Мао!
Едва ли не к каждому дереву клеился маузерист, и Мао подумал, что это хорошо, охрану надо усиливать, у пего масса врагов, внешних и внутренних, и они готовят покушения. Вот прошла кампания по разоблачению контрреволюционеров и гомпньдановских шпионов, и многие партийные, административные и военные работники публично, на собраниях, признались: агенты гоминьдана, но обещали перевоспитаться. Задача в кампании была поставлена такая: чем больше людей покается, тем больше пользы.