Путь шёл по туману, по лесу, по воде и полям. Страны сменялись, мелькали звёзды — оставалась лишь охота. Окружение я припоминаю только постфактум; в потоке, периодически оглядываясь, я видела три вещи — цель, диких обращённых и настигающую нас всех процессию. В тот момент меня не удивляли ни пути, ни добыча, ни преследователи. Вся жизнь свелась к бегу, к стуку крови и свисту ветра. Следом за мной — молча, незряче, по нюху, мало общего имеющего с обонянием — неслись безумные обращённые, жалости к которым я более не испытывала. До сих пор мне удавалось уворачиваться или прятаться, не теряя из виду оленя — один за одним те, что гнали меня, сами пали жертвой стрел и копий. Там, где их поражали, листва становилась багряной, а изучавший ботанику школьник во мне всё больше когнитивно диссонировал. Остались трое, и они были всё ближе. Тощие руки, лишь наполовину ставшие крыльями, клюв на незрячем лице — слева. Это когда-то была третьекурсница, кажется, финноязычная, милая девушка с чёрным хвостиком. Витые рога — неправильные, числом четыре — на вытянутом, обтянутом грубой не то кожей, не то шерстью черепе — слева. Ученица второго курса, я часто видела её в библиотеке, но больше не увижу — наше присутствие там стало взаимоисключающим. На пятки мне наступала жуткая пародия на пермского человеколося, некогда бывшая новичком из последних встреченных Серой.
Если простирающиеся под нами земли имели аналогии в земном мире, к этому времени мы были над прибалтийскими или, возможно, скандинавскими лесами, охваченными бурей. В оставшихся же мыслях — нет чтобы лишиться их полностью — вертелись не самые благотворные для дела вопросы.
«Зачем я здесь, если умру сама или убью своих?»
Когти девовороны полоснули по плечу, но отхватили только кусок ткани.
«Зачем я университету? Почему нельзя просто развернуться и сдаться?»
Вороний сотоварищ — парадокс: когтистый парнокопытный — выдрал мне клок волос, к счастью, без скальпа.
«Зачем я ему? Что во мне нашёл? Зачем этот бесконечный цикл, если мне придётся причинить вред…»
Мысль наконец ушла, не дав назвать жертву, но только потому, что перед глазами промелькнуло кое-что непредвиденное.
Помимо солнечношкурого оленя на пути мне встретился второй. Он будто специально привлёк внимание, бросившись наперерез первому и тут же круто повернув. Более мелкий, с чертами более тонкими, абсолютно белый шерстью. Травмированное воображение увидело лунный серп в его рогах — цветом таких же, как у моей добычи.
«Вас здесь не бежало!» — следовало крикнуть ему, но сперва пришлось бы разобраться, понимает ли зверь юмор.
Автоматически дёрнувшись в его направлении, я упустила цель. И скатилась в какой-то овраг или лощину, засыпанную старой мокрой листвой. Надо мной в это самое мгновение пронеслись трое существ — не будь этого манёвра и падения, меня бы точно поймали. Но шансы на это у монстров всё ещё сохранялись.
Руки скользили. Звуки погони приближались. Выбраться и продолжить погоню до прибытия чудовищ у меня совершенно точно не получалось.
Ветка, есть здесь какая-нибудь ветка?!
Нужная деревяшка нашлась и даже взялась в трясущиеся руки. Кора на отсыревшем дереве не процарапывалась, а сдиралась лохмотьями. Аккуратной гравировки не вышло — пришлось прибегнуть к природному красителю. Из царапины наконечником по руке послушно пошла кровь. Хоть что-то пошло по плану! Кстати, если Вы никогда не задумывались, насколько сложно изобразить три соединённые простейшие фигуры, когда на Вас несётся озабоченный добыванием ужина зооморф — задумайтесь заранее: вдруг потребуется.
Но за секунду до того, как он его всё-таки добыл, рисунок был готов, а я сорвала спасительный пояс и швырнула его в нападающих.
— Óðinn á yðr alla!
Как печально известно многим пытавшимся, молитвы и даже подкупы редко доходят до адресата, считаясь, думается, то ли неважными, то ли недостаточными. Но когда дар преподносится в виде сразу нескольких интереснейших существ и прямо под носом у получателя, тот, вероятно, не может отказать. Когда он забрал причитающееся, у меня чуть не отвалилась рука, потому что хлипкая веточка вытянулась вдвое, окрепла и превратилась в приличное копьё, на которое при моём неловком замахе словно по волшебству — хотя почему «словно»? — мигом насадились все трое оборотней. Пояс, кинутый наугад, разорвался натрое, растянулся и как живой обвил их шеи, другим концом зацепившись за ближайшее дерево. В агонии ворон всё-таки полоснул меня когтем. Жар на виске и залитый горячим алым обзор в первое мгновение заставил предположить, что читать рядовым двуглазым способом мне больше не придётся — но наплевавший на санитарию первичный осмотр на ощупь показал, что задели только правый висок, даже, вроде, не до кости. Я оборвала подол платья, и так превратившегося в лоскуты, и прижала ткань к ошмётку кожи. И всё бы хорошо, но пояса на мне уже не было, а медведь передо мном был. Явный самец; кого он сопровождал или кем являлся, я не могла распознать. Обычным забредшим не куда надо мишкой бурый тоже не являлся совершенно точно — обычные так пристально не смотрят, и вообще, если верить французским антропологам-шаманам, избегают зрительного контакта.