— Оно есть в тебе.
— Ладно, — сдалась я этим словоплётам, — где мне найти помощь и хоть какую-то надёжную опору?
— Она рядом с тобой.
Но рядом со мной был только мёртвый бог, которого уже начал поглощать лес. Вот и спрашивай — вечно они так, никогда нормально не ответят. Могла бы даже из сказок выучить.
— Что же скажешь ты, проводница Ночных?
Честь обращения ко мне лично Высокого повергла бы в трепет. Но не в тот день.
— Не будить, не вязать, не жечь. Я всё.
***
Насколько радикальным было это «всё», я сама обнаружила, когда ночью в неизвестной тёмной комнате меня растряс Михаил со свечой в руке.
— Слова всем, а. Мне сказали тебя не трогать, но как-то уже… Я уж думал, у нас потеря всего профессорского состава. Как бы мы вдвоем всё… Мигель тот ещё организатор. Да что я несу-то, циник! Ты как?
— Миш, умолкни, тебя слушать больно. Смотреть тем более. Погаси это мини-светило и помоги сесть нормально, если мне ещё есть на что.
Сползая обратно в горизонтальное положение, ворча, шипя и ругаясь, как свежепойманный малый нетопырь, я худо-бедно опознала комнату. Вернее, не само помещение, кое видела впервые, а владения в целом. Подобный паноптикальный набор мог иметься у единственного из моих знакомых — нашего добровольно-бессмертного тюрингца-алхимика. Тёмно-синий бархат стен скрылся за картами, схемами и страницами рукописей — в рамках и без, новых и пожелтевших; на резных полках примостились идолы, статуэтки и подсвечники всех мастей; книги и тетради, не помещаясь на полках, спускались на пол и там переквалифицировались в столики — а из-под стёкол расставленных на них склянок глазели неведомы зверушки неизвестной биологии симметрии. В постоялый двор моей головы от такого зрелища тут же пришёл термин «биомиф». Добивали очевидца вековые часы с тридцатью делениями. Меня, пользуясь случаем, тоже вписали в интерьер, обмотав вместо вконец погубленного платья полотном а-ля калазирис — с узорами, которые так и тянуло рассматривать.
Делать это, впрочем, было не слишком просто: пол-лица забинтовала мнительная Бернардита, всё остальное Басилиус обложил ну очень пахучими травами — «чтоб наверняка, живого места не осталось», съязвила я.
Убедившись, что оно всё-таки осталось, друг по ролям и с выражением поведал об истории моего здесь появления. Господа сопровождающие охоту — их видовая принадлежность покрыта мраком тайны — притащили меня в университет в каком-то плаще, что потом сразу забрали назад. В руках я при этом, даже будучи без сознания, накрепко сжимала музейного духа свиток.
— Вы его не порвали, надеюсь?!
— Нет, даже скопировали в двух вариантах, устроив тут, с тобой рядом, настоящий скрипторий. Даже Басилиус понятия не имеет, правда, что там описано. Порвали!.. Ты с директором разговариваешь или с кем?
— Прошу простить. А рядом-то зачем — следить, чтобы я, часом, в кого-нибудь не того не превратилась или подменышем не оказалась?
— Следить, чтобы с тобой ничего не случилось, гиппонакт ты в юбке. Надие, тебя не было три дня. Ты знаешь, что мы чувствовали там? Ты… Да… ты нам всю успеваемость так подорвёшь. Ребята всё забросили и молились кто кому знал. Кто не знал, брали штурмом библиотеку. Пришлось специальный запрет ввести на выдачу теологических книг. А то ещё вызовут кого…
— Миш, ну…
— Ты знаешь, что у нас из фонтанов шло?!
— Что?
— Скажем так: во внутреннем дворе рядом с аудиторией Эвелин до сих пор плитка алая.
— Комментариев, как понимаю, не предполагается.
— Нет. Ты сама прости, — сдулся приятель, — все понимают, это такой же долг, как университет, и питают чрезвычайное к этому уважение. Но лучше бы поводов к нему было меньше. Ладно, зову остальных.
— Не надо.
— Не обсуждается.
Помимо дёрганой Хлои с синяками под глазами и всхлипывающей Бернардиты явился сам хозяин.
— Вид у Вас, фройляйн, не очень. Нет-нет, до поры не рассказывайте. У меня тут новый сорт поспел: забыть ничего не забудете, а нервничать не станете — разве не практично? Это мы сейчас. Луна вот, поглядите, в правильной фазе, очень удачно, — приговаривал Басилиус, направляясь к одному из панорамных окон и чуть ли не потирая руки.
— Может, не надо? — промямлила я, догадываясь, о каком лечении идёт речь.
— Да это же не страшно, не мандрагора ведь. Где тут мои цветочки тепличные? Выросли, краса… Что за пердимонокль, простите мой сленг?
— Что там?
Вместо ответа мудрец, держа в руках крышку (почему-то металлическую), отошёл от приоконной теплицы. Уже знакомые мне пожирающие негатив «лилии» явно пребывали не в самом добром здравии: трепеща, как в огне, цветы, один за другим, вспыхивали ярко-бордовым и тут же съёживались чёрным безжизненным стеблем.