— А по-человечески как зовутся вторые?
— Грифон петербургский.
— Это как? Отечественной лепки?
— Скажешь тоже, лепки. Видишь, почти никаких птичьих черт: от львов отличаются лишь более изящным телом, меньшей гривой да крыльями. Кое-где считаются нечистокровными, но знаем мы этих расистов. Родство с Panthera leo venetiae обсуждается.
Уже второй вид фантастических обитателей пугал не так сильно — благо, в позу они не вставали — но впечатление всё равно создавали сюрнее некуда. Бредём мы, значит, в первобытном хаосе, впереди белые крылатые львы маячат, в руке хищный недоцефалот чем-то причмокивает, сзади двое полумёртвых от страха друзей тащатся. Звучит, право слово, как наркоманский анекдот.
Освещение постепенно менялось — не по кругу, как в обычном мире, а с одной стороны, как будто мы приближались к некоему исполинскому источнику света. Неизвестно, что случилось бы, подойди мы к нему еще ближе — если Пределы с аппетитом бросаются и на разум живых людей, страшно подумать, что сотворилось бы с личностью ослеплённой и стукнутой от солнечного удара — но через какое-то время свет снова стал угасать. Вот это, понимаю, обходной путь. Заодно я стала ещё больше уважать коллег-проводников, чуящих души за парсеки и одной своей волей прокладывающих им безопасную дорогу. Когда-то Серая провела так и меня.
— Ничего не понимаю, — опередила меня в вопросе Хлоя, а как же площадь, храм, солнце, выкуп? Какой-то у нас сокращённый маршрут.
— А ты думала, тут транспортная развязка, у всех он одинаковый? Если Мигель прошёл через площадь, значит, так было нужно ему. А мы, может, в другой раз там окажемся. Хотя я бы воздержался.
— Тоже верно. Ээ, а Вы куда?
Перейдя в привычно сумрачную территорию, наши белошёрстные спутники вставали и разворачивались в неизвестном направлении. На этот раз внимания они не привлекали — втихомолку хотели смотаться, значит. Предотвращая человечью панику, один из них тряхнул головой, указывая на что-то за нашими спинами. Мы вытянули шеи. В указанном направлении туман проседал и редел, стелясь вдоль пологой поверхности, процеживаясь сквозь высокую траву. Значит, первый этап пройден; далее долина, пограничный город и поезд.
Холм, впрочем, тоже выглядел подозрительно: в гуще неопасной, кажется, травы привычного цвета светились редкие огоньки — и ладно бы просто мелькали, но они блуждали не угасая, причём всегда по два. В низине как будто кто-то смеялся — или это ветер шелестел колосьями? А почему бы тогда не колыхать их и визуально? Зато тем ниже, тем больше неохватное поле терялось во мраке. Наконец-то нормальное освещение!
Убедившись, что до нас дошли дальнейшие действия и кивнув совершенно по гуманоидному этикету, львы цепочкой удалились. Одного я успела погладить.
— Хоть на клавишных ты больше не играешь, голос у тебя по-прежнему самый красивый. Спасибо за путь.
Зверь задержался, чтобы дружелюбно ткнуться в меня носом (чуть не снеся в туманную неизвестность). Вскоре затих и звук крыльев.
***
— Когда профессор описывал холм, он не уточнял, что тут воды по пояс! — сетовал приятель, хлюпая археологическими штанами по заливному полю, — ещё все подарки утоплю, и что?! Вдруг пригодятся! Это вообще нормально? Никакие злаковые на такую глубину не сажают!
— Нормально: в подобных местностях всё гипертрофированно, должен бы помнить. Не ной, греби в крайнем случае. Одной рукой. Тут даже комаров нет. У тебя хотя бы руки в естественном положении!
— Нда. Прости. Передай, тоже понесу, — сменил Мишка гнев на милость, подняв глаза на драгоценные списки и сам протограф, подаренный предводителем охоты, которые я без малого часа три тащила в поднятой как можно выше правой руке. За левую приходилось держать ведомого директора, который, в свою очередь, держал ладонь возлюбленной.
— Ладно тебе, совсем затечёт — отдам. И от меня не отцепляйся, главное. Сама дура, нет бы в папку… хотя кто их у нас видел, эти папки. Неэстетичные, ну их. Хлоя, кстати, у тебя валидол в какой таре?
— В стекле.
— Это хорошо.
Вечная история со всякой — «нечистью» несправедливый термин — сущностью: никогда напрямую не объявится, будет туманить ум и отводить глаза, чтобы потом максимально шокировать и запутать бедолагу-свидетеля. То, что поле непростое, мы подозревали сразу — не на бабушкину дачу, в конце концов, отправились, хотя и там хтонь откопалась бы — но когда прежде редкие и далёкие огоньки принялись собираться и, спокойно мигая, окружать нас, занервничали всё равно. Вот уже это были не искорки, а глаза, и не просто глаза, а десяток-второй белоснежных лисиц с алеющими глазами, ушами и кончиками хвостов. Именно «-ов». Момент перехода от одной картины к другой, конечно же, никто не уловил. И ещё мне показалось, что ра некоторых патрикеевнах явно зарубежного образца было кто-то вроде красных вортников-фартуков. А может, шерсть так переливалась?..