— Угу, психоонейроархитектоника, чтобы ни один язык не ломаным не остался.
Миленькая рюшечная гостиная семейной пары в тёмно-синих тонах сразу показалась кабинетом доктора философии.
— Нда, — повторила я после долгого молчания и полного вникания в идею. — Звучит здраво. Не доходило. Спасибо.
— От страха ничего ни до кого не доходит. А эти ерунды тёмные, может, сами рассосутся. Или, когда успокоишься, поймёшь, что с ними делать. Не знаю уж почему, но я в этом уверена.
Мысль казалась и правда интересной — только вот откуда брать недостающую уверенность, если вся новая кровь руководства в лице нашей тройки попалась какой-то неполноценной, обращая тем самым какой-нибудь кромешный экзогенный ужас в простое дело времени? Хлоя с Михаилом, унаследовав, как я от Серой, большую часть компетенций Эвелин, изменяли университет архитектурно, определяли программу, разбирали конфликты учеников и налаживали сообщение с подобными нам организациями — но как во мне не было ни грамма скульптурного камня, так и они не могли заменить преподавателя онейрологии и гонять нечисть с эвелиновой французской эффективностью. А я эту нечисть кое-как шугала — наверняка недалеко и временно — но не слышала. Так мы и жили, трясясь от страха, но изображая спокойную мину для подопечных. Кстати, не двинуться от беспокойства и скорби в значительной степени помогали любезно подстроившиеся под наши дрожайшие личности интерьеры. По-видимому, университет решил — ежели его вообще можно считать в каком-то смысле дискретной сущностью — что «рядовые студенты» обойдутся и уютными, но стандартными спальнями, а вот кадры повиднее заслуживают номера «люкс» — да, «повышение» всё-таки открывало некоторые преференции. Моё обиталище посреди обычного жилого коридора воистину стало местной достопримечательностью, под названием, скажем, «музей старого быта». Кровать резко постарела и отрастила балдахин с вышитыми fêtes galantes, решётка камина обзавелась ворóнами, крысами и — почему-то! — гончими из чего-то вроде гапатизона, а служащий полом по умолчанию рельефный камень превратился в сплошной гобелен-вариацию на тему «Звёздной ночи» — утащив за собой по цветам обои. Неизменной осталась только подаренная при поступлении наволочка-летучая мышь, удивлённо взирающая на окружающее безобразие. Это жутко звучащее стилевое рагу, как ни странно, смотрелось неплохо и регулярно собирало толпы экскурсантов, воспринимающих его, должно быть, как род кратофании. В свою очередь сросшиеся, словно клетки в плазмогамической идиллии, комнаты Хлои и Миши преобразовались в дом культа моррисоновских лилий — их изображения и стиль задавали тон всему интерьеру, весьма оригинально разбавляясь Мишкиной лептой в виде полярных медведей. Главное, звукоизоляция у ребят была, наконец, хорошая.
В комнату Серой, «на готово», я перебираться отказывалась из вполне понятных соображений. Туда мы все вместе заходили ещё реже, чем в пустующий кабинет Мумут, где как-никак располагался отдельный от библиотеки ценный архив и запас кошмаров в склянках (которые лучше, впрочем, лишний раз не трогать). Не поручусь за ребят, но стоило мне заглянуть в покои бывшей главы университета или её правой руки, в голове болезненным калейдоскопом пульсировали воспоминания — на этот раз точно настоящие — а в глазах всё почему-то расплывалось.
Отказывалась — но за подсказками и моральной поддержкой тайком забредала именно туда. Очень глупое, конечно, ощущение, но трогая сломанные виолончели и растирая остатки мелков, с которыми Серая тренировала меня чертить порталы, я чувствовала её присутствие и как будто даже одобрение. Был в сентиментальных экскурсиях и практический смысл. Большую часть раритетных минут досуга я первые несколько месяцев тратила на постепенный осмотр Кристининых вещей, добрая половина из которых, потенциально полезных в сноходческом деле, отправлялась к Бояну для классификации степени опасности. Когда руки дошли до нишевого шкафа, по размерам чисто декоративного, счёт в неофициальном соревновании «кто кого удивит» снова склонился в сторону университета. Потому что в шкафу я обнаружила меч, забытый всеми за обилием впечатлений — некогда ритуально согнутый в честь Бояна, а потом естественным для мифического, но чудесным для современного человеческого мышления образом выпрямившийся. Учитывая, что сей исторический артефакт упоминался в числе необходимых «расходных инструментов» для трансформации Эвелин и переправке её к сами догадываетесь кому (а если не догадываетесь, перечитайте овидиевские «Метаморфозы» или либретто «Атиса»), факт сохранения его как ни в чём не бывало в каком-то рядовом шкафу виделся не самым простым для объяснения. Но вот он, товарищ, прислонён к стенке в небезопасной позиции — лезвием вниз.