— Да брось, все устали, впечатлений столько, — улыбнулся Мишка. — Смотри, кстати, лес кончился, озёра какие-то показывают… Что за сон-то?
— Сон «гетерогенный», с нехронологическим монтажём из разных линий, многослойный закольцованный.
— Тем более, сложная какая разновидность. Ну всё, успокойся, Надие. Ну. А то я сейчас тоже заплáчу.
— Прости. Всё, да, я сейчас. Просто такое ощущение было, что меня заело. Мне только казалось… то есть я очень глупо надеялась, что если буду достаточно сильно и долго плакать, она смилуется и вернет меня в реальность с живым отцом. Не вернула.
Хлоя нахмурилась.
— Она? Подожди. Это про кино, и телепортации какие-то с альтернативными реальностями, и шаманов…
— То есть сон ещё и разделённый. Масштабный, павидла.
Теперь вмешался уже Михаил.
— Дамы, минуту, уточнение: он не твой, значит, цветочек? Что мне такое не покажут, я сообразил сразу, но решил, что это у Хлои артхаусная нарезка из воспоминаний детства и нашего поезда. Зай, у тебя же предок киношник?
— Да, но он жив и уж точно не был на северах. А отец Надие до фотографии тоже был классным кинооператором, мог бы и поинтересоваться, внимательный ты наш!
— А мама что же? — «внимательный» попытался реабилитироваться.
— Мать я очень люблю. Уймись, ничего страшного, — отмахнулась я от строящей кавалеру грозные мины Хлои. — То есть помню, что люблю. И ещё помню очень неудачный период: наконец объявился отец матери — объявился, чтобы тут же заболеть чем-то недиагностируемым. Все от него отделывались, мы, мол, не лечим, а ставим диагноз. Диагноз тоже не поставили. Мама от него, кстати, не отказывалась, несмотря на его не самое ответственное отеческое поведение, до последнего таскала по врачам, официальным и не очень, лишь бы помогло. Не помогало, только наживались. Отец в это же время ударился в хобби По и Гашека. Мать таскалась с ним, но без толку, а дома становилось всё опаснее. Приходилось бегать по съёмным квартирам. Но мы всегда возвращались. Весело было, в общем.
Тут бы, на чёрной иронии, и остановиться, но Остапа понесло.
— На фоне всего этого траурно-зависимого цирка, ну и, конечно, по изначальной склонности меня перемкнуло. За год из просто доходяги я стала сносимой ветром мумией. Голод и саморазрушение стали культом. А потом ведь, даже если одумаешься, нормально питаться уже физически невозможно, и мозги портятся окончательно и бесповоротно. Череда больниц, в сотни рад более вредных, чем полезных, злыдней-психиатров, просто шарлатанов, домашних истерик и ультиматумов… Интересно, что все «доброжелатели» видят лечение в обличении и бичевании. Хороша терапия. Мамы тоже надолго не хватило. Получился кошмарный порочный круг. Тем хуже у меня было со здоровьем, тем чаще она нервничала и злилась, тем сильнее я её пугалась и закрывалась со своими глюками, тем больше приходилось врать — и тем громче были скандалы, когда обман обнаруживался. Совестно сказать, я в каком-то запоздалом подростковом буйстве прониклась неприязнью ко многому из того, что ей симпатично: нравятся кошки — я возненавидела кошек; обожает Италию — у меня аллергия выработалась на язык, дотоле изучавшийся по доброй воле и с радостью; то же и с кино, и с музыкой…
Мать я очень люблю. У нас были прекрасные отношения. И я её боюсь. Мадагаскарскому ежу без переводчика понятно, что она просто боялась за меня, но ничто никогда не забывается.
— То есть эта напасть… как у Эвелин? Да что ж за…
— Да. Потому беда со студентами для меня особенно страшна. Мне казалось, я от неё сбежала. Сперва в петербургский универ, затем к нам.
— Ну и история… А потом, ну, с отцом не общались?
Хлоя ткнулась лицом в ладони, не выдержав стыда за жениха.
— Да ладно тебе, Мишка же не нарочно. А потом папа умер. Знакомые позвонили. Я сама не встречалась с ним несколько последних месяцев. Даже не разговаривала, какова дура, а? Боялась очень. И домой не заходила: с мамой тоже рассорились, и в те дни я куда сильнее переживала по этому второму поводу. Смешно сейчас этим делиться: я знаю, что всё это не произошло со мной на самом деле. Не было у меня никакой семьи, и меня тоже не было, а если была — кратчайшее время. Вообще, это, глупый получился монолог.
— Ерунду не говори. Если для тебя что-то важно, оно реально. Слушай, мне правда очень стыдно, что спросил. Но раз уж речь зашла, могу и посоветовать. Можешь считать, что он просто ушёл куда-нибудь, к тому же, как мы все уже знаем, и вовсе не из этого сна — на самом деле так оно и есть. Хороший вариант?
— Хороший. Спасибо, Миш.
— А с болезнью студентов мы обязательно разберёмся, — нарочито оптимистично ввернула Хлоя. — Ты больше с ней не встретишься, забудь.