«Ну да: "кажется, двоюродные"».
Уламывающий и почти добившийся своих целей монолог прервал стук в дверь.
— Не обращай внимания, потом, — махнула рукой «почти-мама».
— Да как не обращать, это, наверно, ребята пришли. А Ваша дочь точно…
— Ты вполне можешь быть вместо неё.
Вот это было уже странно. Дама производила впечатление заботливой родительницы, а тут такое вот. «Вместо неё»?
«Она же не знала про университет».
— Что-то мне кажется, Вы не совсем сознательно это предлагаете.
«Настабильный элемент, словно блуждающий атом — да простят мне физики ненаучную метафору — невольно тянется к рекуррентным и закольцованным…» Чему? Кто это рассказывал вообще?
Стук в дверь игнорировать уже не получалось. Это и был не стук даже, а грохот чего-то неконтролируемого.
Наконец кое-что на границе тумана разглядеть всё-таки получилось. А точнее, на горизонте с причала, обнаружившегося буквально в десяти минутах пути. Мы завели привычку выгуливаться до сего живописного места, раз уж дальше от жилья продвигаться было незачем. И вот помимо идеального штиля и сфуматного неба с непонятными птицами вдали очертился остров, а на нём — вылитая мечта турагента, ну и редких его клиентов из тех, у кого карман пошире, а совесть полегче. Подсветка гигантских бассейнов-лагун, чистые линии здания с пальмами и висячими садами на террасах — этакий тропический модерн, — пароходы, иногда причаливавшие к этому курортному идеалу, даже небо над ним и вода вокруг него — всё это восхищало, от всего аж дух захватывало. Разглядеть чудесное недоступное место получше и узнать побольше — вот в чём теперь заключался смысл жизни. Посчастливилось, например, выяснить, что гостиница зовётся «Буда», у неё даже есть буклеты — но это не более чем обман зрения, а реклама — ручные рисунки таких же мечтателей. Иллюзии и мечты — ночные твари, их взаимодействие со светом непредсказуемо. После рассвета не стоило туда приходить, нельзя было даже оставаться. Но хотелось смотреть всё равно. Когда остров не был выпущен из виду и утром, отличающимся от ночи чуть менее насыщенным туманом и тучами на пару тонов светлее, удалось не только увидеть его во всём великолепии, но и распознать силуэты целого города — совершенно иной, правда, архитектуры, в учебниках не значащейся. Здания в нём — многоуровневые, соединённые бессчётными переходами и мостиками, — были сложены из красноватого камня, а зелёные крыши чем-то напоминали азиатские. Лепнина на крышах и фасадах была какая-то кондитерская, точечно-шаровидная. Главное же — дотоле плоский проспектик стал вполне осязаемым печатным изданием и раскрылся, а в нём нашлись координаты для найма.
Паром подходил сам. Всё, что требовалось от кандидата — инициатива и готовность покинуть назойливых родственников в случае наличия таковых: жить предполагалось на месте работы. Кто же от такого откажется?
И всё-таки о третьей необходимой составляющей в буклете не упомянули. Нужно было время, много, много времени, дни и месяцы отчаянного ожидания. Некоторые считают его тяжелейшей работой, но ещё сложнее оно, когда решение принято, ты готов к действиям, но вынужден оттягивать их, с трудом поддерживая в себе ту же энергию — не до завтра, не до понедельника или начала месяца — непонятно сколько, а значит, субъективно бесконечно. Потому, когда паром пришёл, замеченный загодя, когда двери без вопросов открыли, а вода унесла далеко от берега ожидания, в это не верилось. Этого просто не могло быть. Путешествие проходило днём, под невыносимым палящим солнцем — но даже это вовсе не смущало: ради такой цели, главной цели, всего самом прекрасного в жизни, можно было и смириться со слепотой и дискомфортом. Иных кандидатов набралось не так уж много. По одному их виду всё становилось ясно: не истинные сновидцы, а нерешительные обломовы, завернувшие на первый попавшийся корабль не из восхищения пунктом назначения или хотя бы приключением, а из трусости и нежелания контролировать не то что сны — свою простенькую бедную на события жизнь. Их непременно получится обойти — ну, правда ведь получится?.. Провал собеседования означал бы конец всего. Если тебя не берут на службу в этом идеальном месте — это не просто бесконечно обидно; это значит, и смысла в тебе никакого нет.
Почему я всё ещё здесь?
А ты вообще когда-то был в ином месте?
Был. Вроде. И там даже очень хорошо.
Давно и неправда.
Подобный монодиалог и ещё какие-то смутные сомнения покрутились в голове минуту, не больше, и затем исчезли — может, и к лучшему: от них было как-то нервно, да и работа не ждёт.