Только хотел взяться на увесистую папку — стандартная форма по найму на основании трусости в близком социальном взаимодействии уже мозолила глаза, но куда ж от неё — как Стефан, поставленный надзорным более опытный сотрудник из постоянных, не самообманывающихся сомнамбул, категоричным жестом отодвинул от меня документы.
— Э, нет. Пункт 26.88.2, а? Там и твоё лежит. Как тебе дали-то его. Сам займусь, короче. Иди вот зарытые таланты поразгребай. Нужно набрать человек тридцать. Бери сразу музыкантов и художников — за пять минут наскребешь.
— А разве мне положено об этом знать?
— А то ты не в курсе, какие люди нерешительные?
— Да я про досье.
— А разница? Будто ты что-то способен изменить. Иди уже, ромео, план выполняй.
Отчего Стефан так обзывался и что там в моём досье, выяснять было некогда. Дел в этом… хм, сезоне? квартале? хронологию неофиты забывали первой — накопилось порядочно. По сообщениям «выходных», вне офисов уже и не зрели, а вовсю буйствовали очередные политические дрязги. Тяжёлые времена влекут неправильные решения — а значит, забот у нас прибавится. И закабалённых сотрудников. «Невыходные» сидели по кабинетам и завидовали, а фрустрацию выражали в обострении синдрома болтливой домохозяйки — в сплетнях, проще говоря; потому отдел бурлил и переговаривался, перевирая слухи и так и этак. Но всё затмила одна-единственная новость: Сашку из отдела несчастных браков по расчёту выпустили наружу. То есть насовсем. Целиком и полностью, без долга, возвращения и штрафных санкций.
— То есть как… наружу? — выпучил я глаза.
— Так. Контракт закончился, испытание сдал. Умотал себе… куда он там мечтал? А, в Исландию. Ему ещё лет десять накинули, что ли — за хорошую службу и добросовестную работу над своим моральным обликом, так сказать.
— Подожди-подожди, — от новости о чьём-то увольнении снова что-то заскреблось на сердце и зашебуршало в памяти. — А я… мне тоже надо… наружу. У меня там… у меня…
— Ну что, что? — ухмыльнулся приятель.
— У меня там что-то важное! Почему его, а? Почему не меня? Я лучше всех в отделе.
— Так он ж парень выдающийся. Уникум. Говорю же, он не только бумажки переписывал, а ещё мозгами шевелил; а главное — шевелил в правильном направлении и смог результаты этой бурной деятельности успешно претворить в жизнь. — потянулся в кресле коллега. — А ты, Михаил Олегыч, свой шанс проморгал. Причём дважды. Вот, как говорится, и сиди теперь.
Что же там такое меня ждёт, в жизнях снаружи, я действительно не помнил. Но от невозможности получить увольнение вдруг стало до боли обидно.
— Но мне положен третий шанс, — бормотал я, зарываясь поглубже в ворох бумаг, чтобы никто не увидел позорных немужественных глаз на мокром месте, — во всех источниках есть этот закон, везде сказано, что всем положен третий шанс.
Но о каких источниках речь и где же их проходили, я не помнил тоже.
Комната за дверью показалась знакомой. Ну да, «показалось», ура опиуму народа, спасительной бессоннице — отсюда не получалось вырваться уже который… что? Год? Десятилетие, скорее. «Где угодно, только не здесь» давно стало неосуществимой мечтой-девизом, иногда влекущим подзаголовок «когда угодно, но не сейчас» — и толку? Вероятно, лозунг там, где надо, если это «надо» есть, не одобрили — и здесь суждено застрять навсегда.
Обидно, конечно: с рождения обитать в хорошей квартире в умеренно старом доме — не настолько старом, чтобы стать развалюхой, а ровно настолько, чтобы отличаться от новостроек толщиной стен, высотой потолков и тишиной соседей — вдобавок в прекрасном городе, не в региональной даже, а в самой настоящей столице (ну, почти; жители столицы формальной пусть идут тёмным дремучим лесом), более того, не иметь никаких врождённых аллергий-патологий, даже от прыщей, колобок сплюснутый, в подростковые годы не страдать — и при всём этом чувствовать себя в тюрьме. Страшно, опасно, нужно бежать — никуда не деться. А начиналось всё весьма тривиально.
Тюрьмы всегда крепнут и множатся, тем скорее, чем более они метафоричны. Кроме возраста, сперва слишком малого для побега, контроля семьи и похвальной привязанности матери к супругу тюрьмой стало моё же тело, хилое, больное и ограниченное. Сочувствующие бабушки в больнице бормотали что-то про сглазы и «психматику», но разгадка и так лежала на поверхности; другое дело, что она была неразрешимой. Когда законодательно уже можно было вырваться хоть на все четыре стороны — физически это не представлялось возможным, а для душ отдельных законов не пишут.