— Извините, но мы не это…
— Она пока ничья, — восстановил справедливость невозмутимый Мишка. — А эта моя, да, но мы не размножаемся.
— Вот, друг, спасибо! Может, я неправильно назвалась, стоило прибавить перед именем «DE»?
— Ну ничья же!
— Я своя собственная!
— Как интересно, — протянула «довольно толерантная» зверюга, — обязательно расскажите главе о Вашем социальном строе, договорились? Мы пришли, кстати.
Под «пришли» подразумевалась тупиковая дверь, вот чудо, заметно отличающаяся от других. Оглядываясь назад, с некоторой долей сомнения могу сказать, что и проход в «холл», где мы разговорились с внешне безобидной семьёй, имел собственный колорит. Означает ли это постоянство расположения или ещё что-нибудь — вопрос открытый. Данная же дверь выглядела словно декорация к Шварцу, поставленному Вине. Нарочито барочная, готическая и зуг знает какая ещё, она была украшена буквально всеми доступными способами — бронзовыми вставками, резьбой, витражным стеклом, гипсовыми мини-барельефами — а также весьма потёрта и перепачкана то копотью, то чернильными брызгами, а то и чем-то другим двух подозрительных оттенков. Хорошо хоть двух. Обнаружив за ней просторную, но низкую гримёрную а-ля «кабинет театральных редкостей», мы даже не удивились. Удивляться предстояло чуть погодя, когда буквально повсюду — за шинуазрийными ширмами, на заваленных записями пюпитрах, на полках с неизвестными и знаменитыми томами и даже за настенными афишами в новых и растрескавшихся рамах — зашуршали выбравшиеся нам навстречу крысы всевозможных размеров и окрасов. Приготовившись было к острому приступу испанского стыда, я страшно обрадовалась, когда Хлоя едва не запищала от восторга. Правда крыс любит, наш человек.
Обстановка и компания, что и говорить, были не совсем привычными. Спасибо «знакомой» крысе — представила она нас насколько можно уверенно и пояснила, что перед изложением просьбы нам следует ознакомится с её причиной. Рассказывать же историю стаи может только тот, кто ею руководит.
Мы осторожно, чтобы не задавить кого-нибудь из обитателей гримёрки, сели прямо на пол. Речь, восседая на самом верху старого шкафа, держал крыс с выцветшей пепельной шерстью, порванным левым ухом и заметным шрамом на носу. Судя по реакции собратьев, он пользовался немалым уважением, основанном, впрочем, не на страхе, а на хорошей репутации — иллюзорное преклонение с мстительной злобой в глазах видно сразу, как его ни прячь. Даже у крыс.
Необычно и, к чему врать, забавно было слушать историческую лекцию в исполнении rattus, да ещё и в университетском переводе. Ко всеобщему счастью, в отличие от других бонусных спомобностей, эта была привязана к личности, а не к территории. Голос у верховодящего крыса оказался сиплый, до твёрдый — для существа сантиметров сорока длинной, если без хвоста, вообще внушительный. Манерой речи он чем-то напомнил героически почившего физионюктолога. Зря. Сразу очень зачесалось что-то в носу, но разводить драму никак не полагалось.
— Первое, что нам говорят, — начал крыс после приветствия, — смысла нет. Обычно это сообщает мать, но иногда глава стаи — если матери уже нет. Кормить-то кормят — если повезёт и удастся выделить излишков на потомство — но дальше уж разбирайся сам. Отберут, укусят, выкинут в борьбе на улицу под небо с новыми тучами, одна другой цветистее и страшнее — отбивайся, отнимай, рвись обратно в безопасную нору. Это больно, обидно и несправедливо, и большая часть детей умирает, зато остаются самые хитрые и живучие. Но только ты привыкаешь и приучаешься бороться за каждый кусок съедобной пищи, как выясняется, что съедобных кусков больше не предвидится, и жрать придётся что попало. Мох, дерево, пластик, яд в залатанных банках, что растворяются, если окунуть их в лужу, и те непонятные маслянистые штуки со двора завода. Спать молодёжь для закалки выгоняют под небо — у Вас его часто называют открытым, но открытого там мало, всё в каких-то испарениях — и если хочешь уберечь шкуру от очередной вспышки, грызёшь железные трубы, торчащие там и сям, и прячешься в них. Все, кто с мозгами — а выживают к этому моменту только те, у кого их довольно, помимо крепкого нутра, конечно — предсказуемо рано или поздно пытаются свести с собой счёты. Но их оттаскивают за шкирку, выуживают из нефтяного озера, разгрызают ловушки и верёвки — и мутузят на трусость и безволие. «А в чём смысл?» — пищат насильно спасаемые. «А смысла нет», — отгрызаются товарищи, — «но в смерти его ещё меньше». Потом, натаскавшись и на такую жизнь, ты закономерно задаёшься вопросом, а как выпутываются другие. И узнаёшь — от товарищей обычно, но почти все проверяют сами, через раз помирая в походе — что других-то и нету. Мы там одни.