Но и тогда наказания или гнева предводителя не последовало. Он внимательно посмотрел на меня, словно проверяя, приветливо обнюхал и сказал просто:
— Более хорошего сна нельзя было увидеть.
— Но ведь, — осторожно возразил я, — это сон не о запасах еды и не об укрытиях, какие случались в предыдущем поколении. Что значат эти чёрточки? Они правда совпадают с фразой?
— Это называется текст, — объяснил глава. — Когда-то он составлял часть книги. Понимаешь, юнец, в местности, где мы сейчас находимся, такие раньше были в серьёзном почёте. Это большое скопление листков с записанными знаниями и пойманными историями. Покажи-ка этот листок. Хм… Да. Насколько я могу судить, то, что ты слышал, совпадает с написанным.
— Ничего себе. Ничего… — только и мог повторять я. — Но скажите, даже если потом выгоните меня: получается, это знание не общее? Вы… Вы скрывали его, глава?
— Да.
— Но…
— Потому что сожаление болит сильнее раны ржавым железом и убивает быстрее масляных пятен. Если бы вся стая узнала, что когда-то было в мире и чем когда-то был мир, горе по утрате уничтожило бы её.
В тот день старейшина стаи предстал в моих глазах совсем иным. Строго-настрого запретив болтать о находке — ещё не время — и велев почаще навещать его под предлогом докладов, он принялся постепенно открывать для меня обычаи и учения, что бытовали в далёком прошлом. Больше всего меня, конечно, интересовала находка.
— И такая книга… — спросил я как-то, — она была одна на всех, думаю?
— Их были тысячи, миллионы. Миллионы миллионов, разных, важных и не очень, больших и маленьких.
От мысли о таком количестве знаний закружилась голова.
— Так раньше передавали знания, да, — посмеиваясь над моей непроизвольной реакцией, продолжал старейшина. — Более того, с помощью книг и подобных им вещей, содержащих текст, занимались всякими другими делами. Точнее я не скажу: это древнее и ветхое знание, которое вот-вот рассыпется в пыль. Но я надеюсь, ты сохранишь его. Оно того стоит. Книги составляли и часть искусства. Это нечто такое, что выше физических процессов и нехитрых удовольствий. Выше трудностей и боли. Оно придаёт смысл даже таким сложным временам, как наше.
— Вы же говорили, смысла нет?
— Смысла нет. Но когда-то он был и, возможно, когда-нибудь будет. И мы должны дотянуть до него — увы, не для нас, и не обязательно для крыс, но для жизни через тысячи поколений. Хоть для какой-нибудь жизни.
— Но если это не смысл, то что?
— Это называется надежда.
— А что там было-то, Вы помните? — не выдержала Хлоя.
— Разумеется. Там говорилось: «Правда святая и мне дорога; не железное, верь мне, бьётся в груди у меня, а горячее, нежное сердце».
Он выждал пять минут из уважения к нашим чувствам, но затем всё же нарушил тишину.
— Почему вы плачете, люди?
Спасибо валидолу, Хлоя первая перестала шмыгать носом.
— Пятая песнь, сто девяностая строфа.
— Вам известно, откуда текст?
— Да, — подтвердила я слова директора. — Это великая книга. Каждый из нас знает её едва ли не наизусть. Мы можем принести экземпляр на любом языке.
— Сделаете это, если удастся помочь стае. Этот мир не умирает, да? Он странный, но явно живой и процветающий: здесь столько разных жителей. Некоторые страшны, другие страшно могущественны. Причём одно другого не исключает.
— Вот это точно!
Подруга сердито дёрнула суженого за рукав, но обвинить во лжи не могла бы при всём желании.
— Мы слушаем дальше.
— Товарищи продолжали ежедневно гибнуть. Небо продолжало дымиться днём и сиять чудесными и опасными переливами по ночам. Но за каждой смертью я видел шаг к будущему. Выживание стало самоцелью. Увидеть ещё один день, забиться в нору и ткнуться носом в мех товарища, спасаясь вместе от холода, услышать забавный писк нового поколения. Вот, наверное, наш смысл сейчас. А когда-нибудь, для кого-нибудь он будет больше и лучше.
Надежда, о которой говорил старейшина, придала сил и внимания: несмотря на опасную касту — разведчики сменялись быстрее прочих — мне везло, я оставался в живых. Вскоре глава начал учить меня себе на смену, посчитав знаком сон и такую удачливость. Разумеется, я был благодарен и тронут, но сперва всё-таки не понимал всего значения записанной фразы. Ну, написали там что-то, ну, узнал я, как оно читается, и что же?