— Это значит, — терпеливо разъяснял старик, — что был кто-то с таким сердцем, и, возможно, есть сейчас. И он нам поможет, а ты его услышал.
— А если нет? Если он умер вместе с другими, а я слышал шёпот его тени, как иногда слышат предков?
— По крайней мере он жил. Одно это делает мир не пустым.
Он рассказал мне, что когда-то представляла собой наша планета. Те, кто в большинстве населял её, звали её Океаном — в честь воды, не той жухлой и опасной, а глубокой и прозрачной. Главным видом Океана тоже были люди, и они же погубили его. Сначала они потравили чем-то многих других существ. Потом, извратив воздух и запятнав небо и воду, умерли сами. Оставшиеся живые боролись, но не выдержали ядов в пище, земле, воде и небе, погибли под обломками исполинских сооружений, постепенно подтачиваемых временем и токсичными пятнами, что расплодились по всей планете. Так в один несчастливый день наш вид стал единственным. Установление порядка и законов заняло немало — поначалу мы тоже чуть не вымерли, сражаясь между собой. И всё-таки старейшина отговаривал меня от поспешных суждений о товарищах и о других. Особенно об ответственных за наши нынешние условия.
— Это самые ужасные существа из когда-либо живших, — шипел я на людей-преступников, — и сотни утоплений в озере завода им было бы мало!
— Люди сгубили Океан по своей воле, которая зашла слишком далеко. Но она же может обернуться во благо и спасти нас — кто знает?.. Ты можешь злиться, но не ненавидеть и осуждать.
Понятно, тогда ни я, ни кто-либо из стаи не знал о других книгах и не представлял, о чём же в них может говориться. Товарищам раскрывать всю историю я тоже опасался, но постепенно, в шутке там, в коротком диалоге здесь, наводил их на мысль о том, что зачем-то мы всё-таки живём. И не только для будущего — для себя в том числе. В этом мы с главой разошлись во мнениях. День за днём я думал о его словах, а ещё о прошлом и о вариациях будущего. Очень вероятно, тот смысл, на который надеялся старейшина, никогда не появится: планета вымрет. И что? Нам массово утопиться в ядовитом озере или, может, сжечь съестные запасы в очередной вспышке? Да, возможно, мы живём тяжело, умираем быстро, и никто никогда о нас не вспомнит — но мы помним друг о друге, о предках и о прежнем мире. О последнем знали только мы двое, а надо бы узнать всем.
И я уже совсем не злился ни на людей, ни на сложности жизни.
И вот однажды, провалившись в сон после нескольких суток работы, я увидел не просто коридор, повторяющий повороты норы, как иногда, и не обрывки памяти, своей или чужой. Да и сон это был или нечто иное — до сих пор не могу разобрать. Вместо низкого потолка норы — железяки вперемешку с отмершими корнями — открылось что-то непонятное. Оно было каким-то пёстрым, светлым и радостным. Не знаю даже, когда кому-то из нас доводилось видеть что-то подобное в мире, где самым ярким были разводы в масляных пятнах. Разве что вспышки. Это ночное сияние на небе — если не убежишь вовремя, его ты последним и увидишь. Но тут не чувствовалось никакой опасности, шерсть не вставала дыбом, а инстинкты, доставшиеся от прежних поколений, не заставляли бежать подальше, сломя хвост. Знаете, такие цвета мне встречались только в какой-то книге.
Удивительно — сон был общим. Рядом изумлённо моргали и оглядывались состайники, ночевавшие в той же секции норы. В том, они мне не просто снились, а присутствовали там вместе со мной, я почему-то не сомневался. Наверное, звучит странно. Понимаете, что я имею в виду?
— Да-да, не проекционное, а реальное присутствие, — закивала Хлоя. — Мы это на первом курсе учимся различать.
— Наверное, — недоверчиво повёл ушами крыс. Как представляете сами, для них увиденное было ещё большим шоком: они ведь и не воображали ничего, отличного от привычного мира.
Но затмевала всё музыка. Тогда мы впервые услышали её — не были те примитивные ритмы, что от скуки выстукиваешь хвостом, и не походные подбадривающие кричалки, лишенные всякой мелодии, нет, а что-то искусное и прекрасное; оно звучало, как живой ветер. Музыка была довольно простой и создавалась явно с помощью одного инструмента. И ещё она совершенно затуманивала разум. Забыв об опасности, заданиях на день, голоде и болезнях, мы выстроились в круг и стали танцевать кто как мог. Вспоминая эту сцену сейчас, могу сказать, что получалось у нас на удивление складно и синхронно. Сколько танец длился и чем закончился, никто не помнит; не знаем мы и откуда взялась музыка. Но все, услышавшие её, проснулись в совершенно другом месте.
Старый крыс машинально осмотрелся, словно ещё не веря в окружающее.
— Это произошло на следующей день после назначения меня новым главой.