— Весьма вероятно. Нам его подарила очень важная особа за хорошую постановку одной истории о полярной медведице. Как-нибудь вам непременно нужно посмотреть. Но это «когда-нибудь» весьма отдалённое — Вас сопроводить к зеркалу или сами доберётесь?
— Сейчас? — испугалась Хлоя.
— А зачем медлить? У Вас остались лишние студенты?
— Нет. Но у меня и валидола не осталось.
10. Сон о правде и зеркальном городе
— Вы немало жуткого видели, ночные господа, и простой предмет гардеробной, думается, не должен Вас смущать, но позвольте предупредить, если дож ещё не сказал: к зеркалу лучше относиться серьёзно. Ему это нравится.
***
Гофман встретил нас на выходе из главной палатки. Переживая о наших переговорах с ведущим караван драматургом, он всё-таки не вернулся, а наматывал круги поблизости, нервируя маскарадных. Естественно, тон, каким дож говорил о зеркале, показался мне напыщенным и неуместным, однако даже краткое его описание из уст друга-писателя заставило переменить скепсис на суеверный трепет. Из шатра действительно мало кто выходил в здравом уме; иногда и вовсе не выходил. Совсем уж изредка посмотревшие в странный зеркальный артефакт постепенно восстанавливались и практически приходили в норму. Чаще всего это были самые старые и опытные члены каравана, но такой «мягкий» исход был возможен только по совершении специальных приготовлений, о сути которых нам и предстояло узнать — почему-то из уст неприятных «застывших».
— Сделаем всё возможное, не беспокойтесь. На всякий случай вдвое больше, — заверил литератор, когда мы подошли к ним настолько близко, что действительно увидели очертания высокого шатра в затянутом туманом хвосте каравана. — Должен сказать: наверняка Вы много неприятного придумали о наших невольных спутниках. Но они вовсе не представляют угрозы; вид их, конечно, может отталкивать, особенно в этих масках, однако воспринимайте их лучше жертвами обстоятельств.
— Пока не помогает. А в чём разница? Компоненты вроде те же, но…
— Наши маски отражают личность. Их — скрывают. Мы путешествуем, а они бегут. Я не люблю вспоминать, какого высокого Вы, ночные друзья, мнения о моём скромном творчестве, ибо оно незаслуженно, но ведь Вы знаете мою смерть?
— Да. Ужас.
— Не в ней; мне повезло отказаться от главного ужаса. Столкнувшись с неизлечимой болезнью, разлукой или иной бедой, люди часто принимают необдуманное решение. Я тоже мог оказаться по ту сторону шатра.
Мы переглянулись, но уточнить, правильно ли его поняли, не смогли: смелости не хватило. Оказавшись под пустыми взглядами застывших и наслушавшись о зеркале, даже давешний прозрачный слон струсил бы, не то что троица досрочно повышенных недавних студентов. Охраняющие такую жуть субъекты в белых, ничего не выражающих фарфорово-кукольных масках теперь вызывали ещё больший страх, особенно вблизи, но, вот удивительно, в обращении с ними Гофмана проскальзывали не страх и не брезгливость, а сочувствие и забота.
Он поздоровался кивком, а с некоторыми за руку, мимоходом спросил что-то вежливое, попробовал и пошутить — не дождавшись, впрочем, ответа. Очевидно, стражники сокровища каравана ждали от него других слов.
— Нам нужно к зеркалу. Есть кто-нибудь?
Гофман быстро осмотрел столпившихся застывших и открыл было рот, чтобы сообщить, видно, «нет — что-нибудь ещё придумаем». Его опередили.
— Я есть. Я пойду.
Судя по голосу и, если присмотреться, по очертаниям угловатой фигуры, завёрнутой в общие для заставших лоскутные бесформенные одеяния, это была женщина неопределённо-среднего возраста, при этом очень уставшая. И правда: прежде чем товарищи ухватили её за запястья, она стянула маску. Те тут же отпрянули, как от призрака, а после опустили глаза к земле. Кабы не вежливость и уважение к её храбрости, нам бы тоже не хотелось смотреть — и совсем не из-за каких-либо уродств. Веди она мало-мальски жизнерадостное существование, ей можно было бы дать лет сорок-пятьдесят, не больше, но сильнее морщин или артрита человека старят горе и вина, а их во взгляде дамы было столько, что на десять Раскольниковых хватит.
— Хорошо, Аяна. Будешь рассказывать?
— Да, я бы хотела.
***
— Друзья, Вы читаете отечественную фантастику?
— Неожиданный вопрос. А она при чём?
— Каюсь, с языком я знаком поверхностно, но в переводе — помимо классики, о ней даже речь не идёт — прочёл немало достойных современных произведений. Современных Вам, для меня-то всё после двадцать второго года — постсовременность, нда, забавно…
***
Мы с добровольно вызвавшейся отошли ещё немного назад, к самому шатру, не выпуская из поля зрения Гофмана и бывших собратьев Аяны. Сооружение высотой с две хороших сталинских квартиры водружалось на добротный дощатый помост с фиксирующимися рычагами колёсами и особенно толстыми канатами. Освещение Пределов снова поменялось. Очертания шатра в туманных сумерках навевали ассоциации с печальными волшебными песнями Маккеннитт. Кроме традиционного в таких случаях, но оттого не менее подходящего звёздного неба ближе к вершине, пониже на ткани были изображены фантасмагорические, элегантно-нереальные и гротескные фигуры, принадлежащие к разным стилистикам, техникам и даже перспективам, что прекрасно описались бы названием овидиевского пятнадцатикнижия. Вот женщина в средневековом платье и этом характерном готическом колпаке на голый лоб смотрится в резное зеркало с неё ростом, по ту сторону становясь химерой вроде Сирин. Вот люди, связанные по рукам и ногам на площадке пирамидального сооружения, оборачиваются летучими мышами — и где-то я такую легенду уже слышала, остудить бы голову и сообразить, где. Вот река — при чём здесь, интересно, эта река? — в которую смотрится симпатичный молодой человек, от которого остаётся лишь не менее симпатичное растение. Преходящие состояния, текучие формы.