В общем, от десятикратного обхода шатра нас удерживал только долг перед Аяной.
— Внутри, говорят, ещё диковеннее, — улыбнулась женщина. — Хотя Вы сами увидите. И я ещё увижу.
— Конечно-конечно, — в свете услышанного наигранный оптимизм являл, разумеется, дурной тон, но ничего лучше я не придумала. — Потом ещё поделимся впечатлениями. Слушайте, а что Вы должны рассказать? Если не хотите, то как бы и…
— Как раз не должна, а хочу. Да просто то, как меня угораздило потерять собственную жизнь.
Час от часу не легче.
— То есть все застывшие тоже умершие? Просто способ, что ли, отличается? Ну и нравоучение, скажу я!
— Нет-нет. До банальности в духе «самоубийцы да будут прокляты» ответственным за это место дела нет. Если есть они сами, ответственные. В этом и загвоздка — мы не мёртвые. Мы потерявшиеся. Причём по собственному почину. Да Вы лучше послушайте, ребята, пока мы совсем не стало стыдно. Вдруг пригодится.
***
Подростком я была самой обычной всем недовольной врединой. Не то чтобы это красило меня, но таких балбесок сотни — разница лишь в том, что отец, внешне ничем не отличаясь от сферического русского в вакууме, до сих пор мог вызывать нужную погоду, поговорив с кем надо и угостив его чем нужно; бабушка делала гарантированно сбывающиеся предсказания и лечила головную боль; а перед старшей сестрой кавалеры складывались в штабеля в каких-то подозрительных количествах и со странной скоростью. Мне достался лишь снег, снег во сне перед реальным — по крайней мере, я так долгое время думала и даже обижалась. В те годы афишировать подобные вещи было не принято и даже опасно. Это потом, как я слышала, пошла индульгенция и даже популярность всяких… всякого, настоящего и не очень. К счастью, на нашем краю земли, где в зимние минус 40 закрывалась единственная столовая, нравы были посвободнее; зато мне там от скуки хотелось выть. В работу родственников или какие-то традиционные занятия я погружаться не хотела принципиально. Ещё чего, буду я совать нос в это старьё, когда в нормальных местах к Олимпиаде готовятся! Друзей у меня с таким характером не было. Особых талантов тоже — разве что дара сердить людей презрительной мордой и разговорами «а вот в столице!..». Тем не менее я со всем полагающимся юношеским максимализмом совершенно серьёзно паковала в эту столицу чемоданы, ожидая, что как-то сразу найдётся и хорошая работа, и богатый муж — должно же мне хоть что-нибудь перепасть от сестрёнки. Ну а когда я в эту столицу ожидаемо не попала — отправляли-то только лучших выпускников, из которых половина, кстати, отказывались — разочарованию и злости моим, ясно, не было предела. Вроде бы, если припомнить те уроки, где я из лени не хлопала ушами, у монгольских и тюркских народов были общие предки. Тогда можно сказать, что наш двоюродный родственник Мамай и тот не принёс бы в дом столько разрушения.
— Может, и не страшно, — уговаривала мама, — что там в этих столицах. Шумно, грязно, люди жадные. Природы нет, снега почти нет. Тут же у нас и лучше, доча, ты поймёшь скоро.
— Да я повешусь скорее! Остаться. Иди ты, а! Идите вы все тут!
Мама промолчала. Она никогда не ругалась. Отец же был нрава не буйного, но твёрдого. Раз обидевшись, он со мной больше не разговаривал, пропадая на своей метеостанции больше прежнего. Сестра строила личную жизнь с обаятельным молодым оленеводом и ничего вокруг не видела.