Смешно, насколько двуличным может быть человек, когда ему что-то нужно или что-нибудь мешает. Я, всю недолгую жизнь отрицавшая собственное наследие, за избавлением от «прозябания» в своём улусе и за местью родственникам пошла к одной из священных гор. Что там надо делать и что приносить, я и не догадывалась. Притащила трофейную по нашим меркам «Марию», сгущёнку и немного бальзама из отцовского НЗ. Нужных речей тоже не знала, только бормотала сквозь злые слёзы что-то обиженное вроде «только бы не здесь, куда угодно, только не здесь, ненавижу всё, заберите меня отсюда». Конечно, ничего не случилось. Это тебе не кино и не легенда, духи в окружении сияния так просто не явятся, ещё чего. Они пришли утром.
Я проснулась не в собственной кровати под маминым лоскутным одеялом, под патриотически-оленьим ковром на стене, а в какой-то непривычно стучащей и раскачивающейся коморке, и тут же шваркнулась головой о какую-то железяку. Она ещё и засветилась нахально. Не столько напугавшись, сколько изумившись такой перемене обстановки, я додумалась, что еду в поезде — в теории-то я с ними была знакома, не даром так долго мечтала на нём же уколесить. В таком непрезентабельном состоянии — лохматую, обалдевшую и с шишкой на лбу — меня ослепило ещё более ярким светом из коридора. Стоявшие на пороге совершенно точно не были таможенниками или сотрудниками органов, хотя и косили под них. Они и людьми-то не были — это сразу бросалось в глаза, не знаю, почему.
У одного из них были какие-то сердито-птичьи черты, второй как-то весь светился, а у женщины с роскошными необычайно светлыми для нации волосами прямо на псевдоформе было навешено полтонны украшений и почему-то ножницы с ножами и стрелами. Гремела она этим при каждом шаге.
Не дав мне и рта раскрыть, специфическая троица принялась за допрос с пристрастием. Кто я да откуда, чем мне там не понравилось, какие у меня планы и взгляды. Спросили даже, кто предки и друзья. Первых я не знала, вторых не имела.
При этом очевидно было, что жутковатые типы были в курсе всего, что разузнают, но отчего-то хотели услышать ответ из моих уст. По их поведению, облику и некоторым другим наводящим деталям даже такая дурочка, как я, без всякого удовольствия начала догадываться, кто же это такие: мамины и бабушкины истории из детства при всей их «отсталости» я кое-как запомнила. И так непрочное желание продолжать путь в их компании как ветром сдуло. Но разве от таких денешься — в окно выпрыгнуть и то не поможет. Наконец ОНИ коротко поинтересовались:
— Вам есть что сказать?
— А почему в форме и фуражках?! — спросила я самое поверхностное и нестрашное.
— Тебе так привычнее. Может, ты хочешь видеть нас, как видела бы твоя бабушка?
— Нет-нет, не стоит!
«Таможня» молча удалилась. Но приходила ещё — вместе, по двое, поодиночке; один раз женщина пришла с какими-то птицами на плече — вороном и орлом, кажется, только очень уж они были большими. Я окончательно смутилась и готова была биться головой уже о стекло купе. Вся жизнь стала казаться бесконечным поездом.
После бессчётной проверки я не вытерпела:
— Сколько можно расспрашивать-то? А этсамое… обратно никак нельзя?
— Можно, конечно, можно, — неожиданно и как-то совершенно не по-чудовищному ответили они, —Просто попроси прощения у матери. Мы тебя проведём хоть сейчас.
Но простое требование это я не выполнила. Прощения попросить! Это признать, что все мои планы ну столицу были глупостью. Это ещё у отца прощения просить — он с матерью идёт по умолчанию, она без него никуда. И сестра ещё посмеется — не зло, она безобидная каких мало — но ведь пошутит всё равно! И этот её… Это, в общем, значило бы, что я к ним привязана, что я от них, не дай силы небесные, завишу!.. Признать такое глупая девчонка, вбившая себе в голову идею о «самодостаточности», никак не могла.
— А вот не буду! И что тогда мне сделаете? — задрала я нос.
— Ничего страшного. Просто заберём тебя отсюда. Скоро остановка.
Там действительно не было ничего страшного, очень даже наоборот. Все дома сталинские, ровные, свеженькие, мороженое и сахарная вата каждый день, да ещё и не вредные каким-то макаром. В доме — телевизор со сказками (тогда стыдно было сказать, но я их по-прежнему любила), дорогие обои и никаких настенных кофров. В комнате моей сколько угодно заграничной косметики, немецких игрушек и французских народов — словом, всё, что могло понравится мне в любой момент жизни.
***
— Ничего не понимаю, — такой поворот истории, вернее, его отсутствие, окончательно выбил из колеи. — А где тут подвох? Ложно идеальный мир-ловушка и так далее?