— А нет подвоха.
***
Там правда, ну на самом деле не было ничего страшного. Советская версия тридевятого царства, если я правильно помню его название. Правильно? Ну вот. Лимонадные реки, сгущёночные берега, олимпийские мишки, импортные платья. Едва высадив из поезда, меня отвели в новый дом. Вместо родителей у меня теперь были модно одетые, во всех отношениях приятные и весьма неглупые люди, будто с газетной картинки или из кино. Ничего не требовали, разрешали общаться с такими же «осчастливленными» соседками, пускали в кино, где показывали только интересное, возили на пикники. На таком индивидуальном небе я прожила многие годы. Сначала я тоже, конечно, искала подвох. Потом расслабилась и радовалась. Говорят, хорошее надоедает, но я поспорю — когда есть чем заняться, не соскучишься, а проблемы только отвлекали бы от всяких приятных вещей. Подвох обнаружился не там. Но со временем — лет через тридцать, пятьдесят? понятия не имею, счастливые часов не наблюдают — я стала размышлять о том,
«Мать» никогда не делала замечаний в духе «рукавицы на улице не снимай» или «поздно не приходи». Она никогда не рассказывала сказок и странных семейных историй. Старых людей вообще не было — никто не ворчал на современные нравы и не делился воспоминаниями. Пластиковые, живущие в навечно застывшем журнальном кадре, в бесконечном пустом здесь и сейчас — без прошлого, без сожалений, без надежды и планов. «Отец» не радовался получке и не покупал нам в честь такого дела каких-нибудь редких вкусностей — в магазинах было все что хочешь, и бесплатно. И однажды я окончательно возненавидела этот неродной, ненастоящий мир, бесконечно длящийся казённый праздник, надоевший чужой день рождения. В тот же час побежала на вокзал — но куда там… Не поддаваясь на уговоры «родителей», я дневала и ночевала на пустой платформе. Мои красивые платья запылились и ободрались. Подружки — редкостные дуры, как я поняла — покрутили пальцем у виска и продолжили своё счастливо-киношное бытие. До того ночи были чёрными, без сновидений — да и спала ли я вообще? — а теперь во снах видела настоящую семью в нашем глухом посёлке. Совсем уже чокнувшись, я принялась разговаривать с ними вслух, звать маму, как маленькая, просить прощения и умолять забрать меня отсюда.
Тогда мне ответили. Увы, не мама. Одна из трёх, доставивших меня в то проклятое место. Она пришла не из города и не по шпалам даже — на этот раз просто появилась. Могла себе позволить.
— Потеряла материнскую душу, и земляной душе осталось мало, так чего же ты стóишь с одной душой? У людей тебя не ждут, да и не нужна ты там.
— Я буду здесь вечно, что ли?! — завыла я в голос. — Вообще никуда нельзя? Ну не может же быть такого!
— Можно, — повторила Айыысыт, уже не скрываясь, — но от дома ты отказалась, имей в виду. Справишься сама — молодец, нет — мы тебе помогать не будем. Живи как знаешь.
— Куда угодно, только не здесь, — повторила и я.
Ну вот и всё. Тут я очутилась, заснув однажды — а может, замёрзнув — на улице в ноябре. Жить-то мне было негде, да я особенно и не стремилась. Подумала я тогда одну вещь. Переписанные несознательными людьми отмытые, причёсанные и будто бы прирученные сказки вредны для детей. Не потому, что в них происходят всякие чудеса — и это не ошибка, они действительно происходят, вот только они вовсе не обязаны оканчиваться хорошо. Надо было маме рассказывать истории пострашнее. Когда я вернулась, лицо моё покрылось морщинами, кости истончились и заболели, а волосы поседели. Никто бы не узнал меня — да и некому было узнавать: люди все сменились, вместо улуса стоял небольшой город. Я оказалась дома в конце концов, но стены потрескались, вход закрыли на непонятный кнопочный замок, а мама давно умерла.
***
Знаете наверняка книгу о волшебной сфере, исполняющей желания?
— Золотой или медной?
— Да-да.
— Ещё бы не знать. Я только по той формуле желания и загадывала.
— Похвально, но главное не закончить, как автор высказывания. Так вот же; я был поражён, впервые прочитав повесть. Не знаю, как у авторов с онейронавтикой или прорицанием, ведь среди Ваших студентов их, кажется, не числится, но в некоторых вопросах они…
— Как-то мне не нравится эта аналогия.
— Вам она правильно не нравится, фройляйн. Дело в том, что для работы… нет, не так: оно работает всегда, но для обработки посетителя зеркалу нужна энергия. Оно может поглотить её из смотрящего.
— Или принять замену.
— Поэтому, когда кто-то снимает маску, это значит, что он готов уйти.