***
Сложив два и два, я хотела вообще отказаться от затеи с зеркалом. Судя по ошарашенным лицам товарищей, они понятным для любого непсихопата образом пришли к тому же выводу. Но по мере развития истории становилось ясно, что добровольная сдача зеркалу станет не наказанием, но избавлением. Застывшие, по рассказу Гофмана, больше всего бояться вспоминать свою жизнь — и не мудрено. Только Аяна уже устала бояться.
Любые комментарии здесь, оптимистичные или сочувственные, стали бы поверхностными и лишними.
— Ты уверена, что хочешь туда пойти? Мы будем благодарны, но требовать не можем.
— Да, пусть я помогу хоть кому-нибудь. И я очень давно не видела маму. Как думаете, я её увижу? — повернулась она ко мне. — Так же будет честно? Я же уже могу с ней встретиться, и с отцом, да?
Женщина куда старше меня будто исчезла. Вопрос звучал по-детски доверчиво. Почему ко мне, а? Почему мне отвечать на такие вопросы?! Я младше, малоопытнее её, ниже Хлои с Михаилом по статусу, в конце концов! Почему не им?..
Вряд ли Аяна выучилась в караване телепатии, но на мои вопросы ответила сама:
— Ты проводник и посредник. Я всегда отказывалась от своей культуры, но такие вещи чувствую всё равно. Я не могу ничем заплатить. Скажи, пожалуйста, что там, а? Ты же можешь сказать?
— Ты заплатишь тем, что пустишь нас к зеркалу. Встретишь всю родню и найдёшь дом. Иди и не бойся. Там нет зимы и растёт белая трава.
Она быстро кивнула нам и больше не оборачивалась. Даже не прощалась, просто откинула полог высокого шатра. Спустя считаные минуты из оставшегося маленького просвета в тишине вырвался неровный всполох. Из уважения и страха мы никак не стали обсуждать это.
***
— Сейчас, получив человека, зеркало не вернёт Вас в истинное состояние. — пояснил писатель, безотрывно глядя на палатку, где только что была Аяна. — Просто покажет его или даже намекнёт. Я вообще-то хотел отдать ему двоих…
— Но не смогли. А мы бы не смогли это принять. Всё правильно, не волнуйтесь. Ну что, наша очередь. Страшно, блин — аж жуть.
Слухи не врали: причудливая внешняя роспись шатра в подмётки не годилась внутренней. Эта будто вышла из-под кисти безумного подмастерья-живописца, причём мёртвого или шамана, ибо он попеременно брал уроки у Шиле, Мунка, Пикассо в очередном «голубом периоде» и Ван Гога в обострении. Фигуры летали, ползли, перетекали одна в другую, сливаясь с фоном и снова проявляясь. Иногда и цвета-то было не различить. Рисунки, по-видимому, выполнили немногие благополучно пережившие встречу тет-а-тет с зеркалом. Кому пришло в голову рисовать в таком состоянии — отдельный вопрос. Как у Мастера в его курьёзных финалах — «меня едят, а я пишу», что ли? Стремясь удовлетворить любопытство, пока не поздно, а заодно хоть немного потянуть время, я дотронулась до одного из персонажей. Картинка дёрнулась под рукой. Больше вопросов не возникло.
Интересно. Несмотря на плотную ткань стен шатра, что-то мы всё-таки видели. Занавес, разделяющий «помещение» пополам, светился изнутри. Тёмным, сумрачно-синим светом. Как это может быть — не спрашивайте. Точнее, конечно, светилось зеркало за ним — призывно намекая на нашу участь. Очень зловеще намекая.
— Что-то мне надоело геройствовать.
— Как второй груздь, прекрасно тебя понимаю.
Что положено делать или говорить в пафосные и опасные моменты, мы, конечно же, забыли, а потому, вдоволь напредвкушавшись, Хлоя совершенно не картинно дала отмашку суженому, стоящему наготове с верёвкой от занавеса в руке:
— Ну, давай уже кота за хвост.
Тяжёлая бархатная ткань с шелестом раздвинулась — один слой, второй и совсем тонкая третья завеса. Как я и думала, ничего особенного не произошло. Просто зеркальная поверхность — да, высокая, да, отражающая темноту шатра с его страшноватыми рисунками сошедших с ума маскарадных. Мы втроём недоверчиво и разочарованно смотрели в тёмное стекло, на всякий случай поминутно вспоминая, что вокруг относительно знакомая обстановка, снаружи ждёт друг, а жертва уже принесена и ничего страшного не будет, но потом у Хлои от ужаса задрожали уши и поджался хвост, она могла смотреть только одной парой глаз, и я её не виню; Мишу я вообще потеряла из виду, пытаясь не потерять хотя бы сознание, а потом мне захотелось кричать, драться, бежать, отбиваться чем-нибудь тяжёлым и острым — что угодно, лишь бы не принимать увиденное, но заблаговременный настрой старших обездвиживал и заставлял вглядываться дальше.
Атеисты говорят, нет ничего страшнее смерти, но это естественный путь, схожий со сбрасыванием старых перьев. Хуже, когда тебя насильно вырывают из круговорота, и ещё хуже, если на эту участь тебя отдают самые близкие.