Нет ничего страшнее потери сущности.
***
Наверное, голову от зеркала мне отвернул Гофман, и он же закрыл занавес — спиной и зажмурившись, не иначе, и — это я точно слышала — на все известные ему старомодно-немецкие лады склоняя дожа за такие советы. Впрочем, нам было не до злости и не до культуры речи; мне лично было вообще не до чего, потому что сознание было очень занято: оно бегало по кругу и орало от ужаса, ища выход из этого дурацкого тела, где с ним так обращаются.
Мы, вот чудо, так и не сошли с ума; по крайней мере это особо не чувствовалось, но выползали из шатра явно не достойным цивилизованного homo образом. Караван не трогался, пока нас не притащили в давешнюю повозку и не убедились, что мы не убежим оттуда с криками «смотрите, далишные слоны!». Каким именно образом нам мог помочь такой бодрящий опыт, тоже не уточняли — стыдились, наверное. Экстренных остановок далее не предполагалось, и очень хорошо, ведь иначе я бы точно сползла на землю или замещающую её субстанцию и попросилась оставить меня вот прямо тут, а лучше стукнуть чем-нибудь тяжёлым — вдруг поможет и думать больше не придётся. Звучит жалко, нелепо и банально, но для выдумывания чего-то более художественного сил и желания не осталось. Прежде, как бы ни было страшно, где-то на горизонте маячил конец страха или важная цель. А сейчас, после зеркала — зачем? И зачем мы туда вообще полезли? Из этого надо было извлечь урок, навестись на умные мысли, что? Остановить бы эти мысли, поймать сознание и заковать в каменные тиски, чтобы не то что пошевелиться, вздохнуть не могла. Всё прошлое было одной сплошной ошибкой, приведшей к невыносимому знанию, всё будущее — сплошным бесконечным ужасом, а настоящее заключалось в молчаливой панике и уговорах самой себя пережить ещё одну секунду.
Однако человек чуднáя тварь: переживает всё что угодно. Через мириад таких кошмарных секунд от сплошного ужаса в душе отделилась частичка, осторожно шепчущая:
«Когда-нибудь ты об этом забудешь».
Стремление дотянуть до этого счастливого «когда-нибудь» и стало новой целью. С такой мантрой я и поднялась с пола кибитки — впервые за много дней, как выяснилось. Ах да, отчитывал специальный мастер-хронограф, которого нам даже издали показали. В Пределах поди разбери, что когда и где. Друзья уже сидели в немного более вертикальном положении и вместе с очень виноватым Гофманом настороженно смотрели на меня.
— Нам на герб нужно кошку. В траурной рамке, да?
— Ага, и глаз в замочной скважине.
Кажется, Мише открылось что-то страшное, но переносимое — он был способен улыбаться и шутить как ни в чём не бывало без следа нервного тика, да и синякомешков у него под глазами я не разглядела. Герой. Хлоя решила проблему до гениальности просто — отказавшись верить в увиденное. Одна я оказалась тварью дрожащей.
Но когда-нибудь я об этом забуду.
Как же. Если позволят!
— Надие. Мне за это время в голову пришло. Можно спросить? Сейчас в зеркале… Хотя нет, прямо как-то нехорошо. Давай так…
Миша нарочито почесал голову. Действительно забавно, только не в тот момент.
— Тогда в Антиполисе… Что ты видела, когда посмотрела на Архитектора через линзу? Хотя нет, слушай, прости, можешь не…
— Тьму, бесконечную и прекрасную. Чистую Инь, если угодно.
— Ты испугалась?
— Нет. Мне хотелось вернуться к ней.
***
— Città Speculare, господа!
Объявление дожа, заодно выступающего вперёдсмотрящим, застало врасплох: ничто не намекало на окончание марева водяных джунглей, в которые успела обратиться местность.
— Не ТАКОЙ, надеюсь, зеркальный?
— Нет-нет, наше зеркало единственное в своём роде.
— И слава всем. Разбил бы его кто, что ли…
Пронизывающему взгляду писателя никакая маска не помешала. Но слова назад взять уже не получилось.
— Однажды разбивали, да?
— Верно, и последствия были куда хуже описанных.
Дома тем временем — да, действительно дома — начали понемногу оформляться и становиться всё больше похожими на жилища с деревянными элементами, а не на акварельно-морское дерево в смутной форме дома. И мне совсем не хотелось знать, каково приходится тем, кто обретается в неоформившихся.
Я подняла голову, чтобы получше осмотреть монументальные ворота. Огромные яркие звёзды неописуемо глубокого иссиня-чёрного неба ослепили если не светом, то красотой. Обиталищу Иш-Чель, вдесятеро больше привычного европейцу, до полнолуния оставалась одна-две ночи, не больше.
— Миш, Хлоя. Сморите.
— Ого!
— Помните рассказ Мигеля? Нам сюда. Господин Гофман, мы сойдём здесь
Звёзды создавали нужный фон для скульптур, в обилии имевшихся по обе стороны проёма. Скульптор их, сдаётся мне, проходил через стадию активного увлечения «смешанной» античностью. Слева главенствовала фигура льва — именно льва-джентльмена, а не биологически промахнувшейся египетской интерпретации — в тоге со спинной завязкой, принявшего непринуждённую контпозу. Опирался он о ровную колонну, скорее даже обелиск, не соединённый сверху с правым, а в руках держал свиток и нечто вроде циркуля. Обелиск ровностью не отличался: на выступах размещались зооморфы всех сортов, в том числе не известные ни одному мифологу — но ни одного «полного» человека или зверя, что, впрочем, полностью соответствовало моим эстетическим представлениям. Основная правая фигура одновременно походила на Тота и Гаруду. Чтобы окончательно запутать следствие, этот внушительный персонаж оделся на ассирийский манер и взял большую, с его голову, сферическую астролябию. С его стороны расселись всевозможные птицечеловеки. Все похожие на рукокрылых существа ненаучно, но символично были здесь же.