К моменту нашего прошествия через внушительные ворота пошёл дождь — настоящий тропический ливень. И он смыл воспоминания о том, другом зеркале. Вечно стремящийся к спасению в уютной иллюзии разум постановил, что теперь он в стабильном, спокойном городе, а все пережитые ужасы — видения хаотических Пределов, ими порождённые и в них оставленные. Забавно, я действительно была в этом убеждена несколько счастливых часов или того, что часы заменяет.
На эти осадки маскарадные не обращали внимания: по их словам, жители Città Speculare давно и прочно определились со своей сущностью; иного здесь бы не потерпелиь; а забота о сохранении сухости собственной одёжи считалась мелочным мещанством.
Прощаться тоже было не принято. Два или три маскарадных пожелали нам хорошей игры, а друг-писатель — удачи. Надежду на будущую встречу он выражать не решился. Когда караван исчез, словно его и не было, мы смогли спокойно осмотреться, благо на улицах не было ни души, хотя сумерки только занимались. Архитекторы сего места замахивались то на Ар Деко, то на облегчённый эдвардианский неоклассицизм в миниатюре. А вдоволь повертев головой, мы поняли, что Зеркальным город назвали не в честь особенностей облицовки зданий или центрального ремесла. Все его улицы и площади представляли собой идеально чистую и гладкую отражающую поверхность, лишь изредка искажающуюся на ступенях или в водостоках. При этом она не скользила и не замутнялась решительно ничем. Дождь растекался по мостовой, превращая её в полотно интерферируюшихся жидко-стеклянных волн, но улица оставалась чистой, словно в только что отполированное зеркало. Как я ни ползала, прощупывая и просматривая каждый миллиметр покрытия, пока не промокла до последнего волоска, не заметила ни одного скола или тёмного пятнышка.
Свет в окнах двух-четырёхэтажных строений, перемежаемых многочисленными зелёными изгородями и скверами, на крышах в том числе, тоже не горел — вот ни одного фонарика. В отпуске они все, что ли?!
— Зеркальные улицы, исполинские фарфоровые светила, сады и фантастическая архитектура, — подтвердила мои мысли Хлоя. — Мы точно прибыли по адресу. Только как-то я не уверена в дальнейших действиях. Спросить не у кого, данные тебе ценные указания об ориентации в городе, как я помню, не говорят. Таблички «к госпоже Эвелин и семье ТУДА» я тоже не наблюдаю. Ну, хоть красотой архитектурной полюбуемся без приставучих гидов.
— Если они здесь встретились, логично, что и мы тоже их найдём. Теперь, по идее, надо выйти на центральную площадь с высоченным особняком.
Дело усложнялось разноэтажностью и флорой, в также несколькими значительными перепадами высот. После третьей лестницы ступеней этак в триста-четыреста и нам уже было не до скульптурного оформления — зато над крышами и висячими садами замаячил силуэт настоящего небоскрёба, если бы их начал строить проживший две сотни лет Эдён Лехнер. Повиляв по улочкам, которые в далёкой ненастоящей жизни я с жадностью нафотографировала бы, мы наконец вышли к зеркальной площади, по торжественности и размеру дающей километровую фору Сан-Марко. В центре же, посреди не различимых в ночи выгравированных чёрным надписей, располагался не слишком большой, в натуральные пропорции, но примечательный памятник. Невысокая девушка в длинной светлой тунике на одном плече, стоя за минималистичным престолом, водружала венец на голову некоему джентльмену в схожих чёрных одеждах (пропорционально чуть ли не вдвое выше). Глаза обоих был закрыты, но не возникало сомнений, что оба действуют с полной осознанностью и серьёзностью, если не не пафосом. Меня удивила тонкость проработки поз и мимики, заметная даже издали и в темноте. Например, можно было сразу сказать, что запечатлённая церемония вызывала у её участников весьма противоречивые чувства. В прозе девушки читалась одновременно решительность и робость, а без пяти минут коронованный товарищ слегка откинул голову назад и вбок, а лицо его при кажущейся расслабленности передавало и сомнение, и ожидание, и, вроде бы, даже страх. Выполнена эта красота была из чего-то вроде контрастного глубокого чёрного и молочно-белого мрамора или, может, оникса. Ночью и при огромной луне впечатление он производил непередаваемое. Элементы белые — постамент, девушка, кожа её «соседа» и собственно трон — словно отражали лунны свет, чёрные — собственно корона, странная змеящаяся шевелюра и одежда второго персонажа — свет поглощали, выглядя таким образом темнее самой тьмы. Нда, мастер в материалах не ошибся. Памятник при сравнительно скромных размерах выглядел величественно-древним и, что и говорить, трудозатратным — на возведение подобного ушёл бы десяток лет — но меня не покидало ощущение, что девушка похожа на Эвелин. Впрочем, у фанатизма глаза велики. Волнительность момента подогревалась подозрением, не это ли та самая площадь. Ну а за монументом высился достопамятный то ли дворец, то ли особняк — чисто на глаз, этажей на двадцать минимум. При всей очевидной важности его обитателей вход не преграждали никакие решётки или замки; к тому же свет горел только здесь — в виде нескольких свечей или слабых газовых фонарей за окнами, но всё же. Приглашения яснее сложно было бы придумать.