***
Итак, впервые, наверное, благополучие какого-либо учебного заведения напрямую зависело от глюков одного из членов руководства. Глюки упирались, и хотя значительно подсдулись, но не проходили: масштабных обрушений более не случалось, но имеющиеся не исправлялись. А должны бы! Чувствовала я себя намного спокойнее, а значит, можно было предпринять конкретные, проверенные методы автокоррекции путём обращения к носителям ценного опыта. Разумеется, в отличие от большинства студентов, преподаватели, оставшиеся в университете на время Последнего ритуала — именно под таким названием он вошёл в анналы истории с лёгкого пера библиотекаря — были в курсе всего случившегося. Случившегося и выяснившегося. Потому старшие коллеги по решению общего собрания поручила Бояну, как самому грозному, вправить мне мозги.
— Я дважды повторять не люблю, — угрожающе начал физионюктолог, заведя меня в свой «варяжский» кабинет, ничуть не изменившийся с предыдущего визита. — Сам я и то не знаю, как тут положено исчислять время и есть ли в этом смысл, а также влияет ли наша халтура на продолжительность жизни — или что ещё с нами творится. Знамо только, что мы с тобой надолго, лет на восемьдесят как минимум, а то и навсегда. А нервный проводник нам не нужен. Палатка посреди Пределов тоже. Ты это, бросай прибедняться и бери себя в руки, как нормальный мужик. Это, ну, то есть, как не мямля самозваная.
— Вот и я о том! А вдруг это не меня надо было выбирать, вот теперь всё и плохо. А архитектор просто хочет нас проучить.
— Да что ж ты всё!..
— Одна неживая, вторая вообще не рождённая. Везёт вам на кадры!
— Именно что везёт, — серьёзно оборвал меня Боян. — Слушай, девчушка, поведаю тебе одну историю. Я, как помнишь, в молодости здоровьем не отличался. Но сначала хоть по соседям да по двору бегал. А одной зимой забрёл к нам волк. Да вроде и не волк, а волчонок молочный — но у страха-то ясно какие глазищи. Как у волка и есть — усмотрят опасность в любой былинке. После этого я волков всю жизнь боялся до смерти. Стоило даже собачий вой заслышать — сразу в самый дальний угол забивался, не разбираясь. Потом вообще забаррикадировался, что медведь в берлоге, носа из дома не высовывал — а без прогулок вообще хилый стал. Видишь, вопреки тому, что я тебе однажды уже нарассказывал, сжигать за собой всё подряд, в прямом ли, переносном смысле — не всегда лучшая идея, даже если случай кажется совсем пропащим. А раз тебя нам поставили — он не пропащий. Дамы наши своё дело знали.
История вышла внушительная и наглядная.
— Мораль ясна. Спасибо, госпо… тов..
— Да зови лучше дедом или дядей, как привычнее — раз у тебя их всё равно не было и быть не могло. От этих новомодных прозваний передёргивает.
— Хорошо. Тогда спасибо… дедушка. Необычно как, надо же… А я, к слову, Надие. Через год представиться, вот смешно.
— Ну, значит, через год. Имя — это не ерунда. А мы с тобой друг друга поняли, да, Надие?
***
По пути из апартаментов Бояна к очередным вопрошающим — снова, видно, про библиотеку — я к величайшей радости приметила целую и невредимую стену там, где уже давно красовались обломки.
Спустя несколько дней здание университета, слава всем кто причастен, восстановилось. Но несколько туманно-фиолетовых тварей то и дело отмечались за окнами. И ни их, ни других чудовищ сна разума я по-прежнему не слышала.
А ещё у нас не появлялось новых студентов.
2. Сон об озере и неотклоняемых просьбах
После счастливого восстановления университета от глюкогенных разрушений проблемы не закончились. Отделавшись от физической угрозы, студенты столкнулись с риском интеллектуальной фрустрации. Некому было пытать нас бальными танцами, на которых одна половина, сравнивая себя с Мумут, позорились грацией медведя, а вторая махала рукой и просто отплясывала кто во что горазд; некому было устраивать знаменитые «лингворасстрелы» с переменой языка декларирования какой-нибудь заумной классики буквально по хлопку; некому было задавать штудирование книг этак четырёх к следующей пятнице (и ладно бы просто четырёх: имелись в виду все доступные в библиотеке издания). Одним словом — некому было заменить Эвелин на посту профессора онейрологии, самой обширной и сложной дисциплины. В ожидании чудесного явления нового специалиста из тумана или притаскивания такового из снов мы пытались изображать преподавание посменно. И на всякий случай попарно.