— Это не гобелены. Камень. И вообще: держите свечку сами, а то у меня дары Деметры из рук вываливаются.
— Скорее Хлориды, — автоматически поправила Хлоя, — я с ней ономастически солидарна. Дай свечу сюда. И всё-таки что за заец?
— Лучше б тебе Мнемосина была симпатична: ничего странного не видим?
— Странное: лунный кролик был и у мезоамериканцев, но вот в тандеме с вороном на трёх лапах — это уже майянско-китайский мэшап получается.
— Садись, Миш, пять. То есть четыре с плюсом: не только майянский и не только китайский. Как вернёмся, посвятим года три введению в восточно-азиатскую тему, а то позор на наши головы. Ладно. Раз мы сюда угодили, предлагаю осмотреть экспозицию. Лучше, наверное, с верхних залов, а то подвалы подозрительных зданий — не лучшее место начала экскурсии.
— Думаешь, наверху ничего такого не будет?
— Нет. Ну, почти.
«Осветители» вздохнули с облегчением, обнаружив в первом же зале следующего этажа самые что ни на есть современные выключатели, активирующие мягкую атмосферную подсветку экспонатов. И почему в холле проводку не сделать? Свечи на всякий случай задули; о происхождении электрического новшества в стенах, где скопление артефактов, ежели только они были подлинными, превосходило университетское собрание в несколько степеней, задумываться тоже пока не стали — иначе личность владельца вызвала бы смутные сомнения. Два «дуэтных» мотива — колибри с рукокрылым типа десмода и заяц с вороном-мутантом — встречались чаще всего, причём во всех комнатах и галереях. А их мы минули очень и очень немало. Справедливости ради, вкусу таинственного собирателя можно было всласть позавидовать: взращенный университетом искусствовед-историк во мне ликовал. Первая коллекция в общем и целом посвящалась ацтекам-майя, игнорируя соседей, но попадались и очевидно ольмекские скульптуры — жабы, иногда ящерицы и оборотни-ягуары, и не следа знаменитых «головных» структур. Всячески склонялся Камасоц. С ним у меня сложились особые отношения ещё с ученических времён, так что смотреть было жутко и жутко же интересно. Большая часть экспонатов, ясно, разменяла положенные сотни лет, но другие сохранились подозрительно хорошо — будто особенно долго сохраняться не пришлось. Мы с ребятами бродили по залам, как французские туристы из анекдота про дождь лягушек — раскрыв рты. Неканонические вкрапления вроде «гербового» солнечного ворона свели бы с ума любого специалиста, но до поры до времени попадались они редко. Однако в последнем тематическом зале азиатский элемент превалировал — чтобы обозначить полное шинуазри второй и самой крупной экспозиции. Учитывая, что первая, мезоамериканская, охватывала период от забора до обеда, то есть прямо от архаики до постклассики, можно представить масштаб второй. Странность коллекции и тут затмевалась её ценностью; но вот что интересно —
— Здесь совсем нет людей. Только зооморфы, — констатировала Хлоя уже очевидную для всех деталь.
Действительно, ни одного человеческого — ну или полностью человеческого — изображения или изваяния мы до сих пор не встретили. Как в предыдущих помещениях доминировали жабы-рукокрылы-ягуры, так и тут из жанров преобладали чосонские охэдо и сипчансэн, изредка разбавляясь иноземными линг-мао. На самых помпезных изображениях сияли прекрасные короны Объединённой Силла — но, видимо, из редкого, не известного мне мифа: не на людях. Если бы не они, самым впечатляющим типом свитков и росписей был бы, как это сказать… прибегая к неологизмам, ёухва. Лингвист из меня так себе, но огромное количество всевозможных лисиц кого угодно навело бы на исправление имён. Родичи Дайюй не только давили на совесть, но и вызывали невольное восхищение размахом цивилизации — пусть даже выдуманной. Меня вот более всего впечатлила створка ширмы с изображением какой-то важной церемонии: бессчётные — очертания последних были обозначены едва различимыми штрихами — оборотни выстроились на мощёной площади; фонарики, книги и вовсе неведомая атрибутика в их лапах были прописаны минималистично, но разборчиво. Держась ровно в длинных бело-алых одеждах, они смотрели в сторону чего-то, на створку не попавшего: панорама обрезалась на самом интересном месте — кусочке дворца или павильона, служившем, по всей вероятности, центром композиции. В целом картина оставляла впечатление торжественности, роскоши, но одновременно какой-то чистоты и упорядоченности. По-видимости, это была часть большего сюжета, собственно на всю ширму, но целиком она в качестве исключения сказочно богатому и везучему собирателю не досталась. Ещё один отпечатавшийся в памяти вертикальный свиток с нарочито природно-неровным противовесом снизу отображал заросли белых орхидей. А может, вопреки обычаю, и не орхидей — вились они слишком густо и почему-то имели шипы. А ещё, весьма вероятно, росли они вокруг чего-то, но это не точно. От этого свитка было как-то неуютно и… холодно?..