— В книге, над которой работаю, я отметил, как важно было осуществить проверку всех фотоаппаратов, о которой вы распорядились. Я хотел задать вам вопрос, касающийся деятельности журнала. Пленки были сняты на важных военных учениях. И вдруг вы оказались без нужных фотографий. Как же вы поступили?
— Мы обошлись черно-белыми фотографиями, а несколько цветных фотографий позаимствовали у фотографа газеты. Конечно, они не поднимались до уровня фотографий Андроника, но это был выход из положения… Никто тогда не предполагал, что за всем этим скрывается…
ИНТЕРМЕЦЦО
— Когда Андро пришел домой, я поняла: случилось что-то серьезное… — Голос Родики звучал спокойно. — Я спросила: «Что с тобой?» — хотя догадывалась, что случившееся каким-то образом связано с событиями того утра. Если бы ты видел его, Ники, на нем лица не было… Оказалось, из-за неисправного фотоаппарата у него засветились все цветные пленки, так необходимые для журнала и фототеки. Профессиональные неудачи он переносил тяжелее личных.
Родика лежала на спине, прикрывшись простыней, и лениво курила.
— Он сказал, сколько пленок испорчено?
Ники тоже лежал на спине под той же простыней с рюмкой виски в руках.
— Пять!
— Столько, сколько брал с собой Войняг, не так ли?
Родика подтвердила и в свою очередь спросила:
— Скажи, какой смысл засвечивать пленки? Или портить аппарат?
— Откуда я знаю, — отмахнулся Ники, но после минутного раздумья продолжал: — Если они их засветили, значит, и сами не могут их использовать. Думаю, они хотели заполучить Андроника, довести его до тяжелой депрессии, а потом нанести решающий удар… Войняг не говорил, что его интересует твой муж?
— Это ужасно, Ники! — вздохнула она и повернулась, чтобы потушить окурок в пепельнице, стоявшей на ковре.
— Что ужасно? — спросил Ники после того, как она вернулась в прежнее положение, и вспомнил, что, когда они жили под одной крышей, то ночные разговоры у них были иными.
— Я, конечно, сознаю, что причиняю зло Андро, наношу вред государству, но невольно испытываю восхищение перед Войнягом… Понимаешь, перед человеком, который причиняет мне зло…
— Не понимаю…
В действительности он понимал ее, понимал, что она имела в виду, но хотел услышать, что скажет она.
— Он смелый и сильный. Его хладнокровие, спокойствие, умение ориентироваться в критических ситуациях может свести с ума.
— Смелым человека делает иногда и страх, — начал философствовать Ники между двумя глотками виски. — Разве страх не сделал тебя смелой?
— Представь себе, войти в чужой дом, взять вещи, тебе не принадлежащие, уйти, а затем вернуться… — Она вдруг повернулась к нему: — Что ты сказал? Что страх сделал меня смелой? Это жалкая, ненастоящая смелость… У Войняга смелость — его естественное состояние… И я восхищаюсь им.
— Ты хочешь сказать, его подлостью, — заметил Ники.
— Тебе не кажется, что и подлость, чтобы проявить себя, должна обладать смелостью?
Она прикурила новую сигарету. Удиштяну не пытался ее останавливать. Он понимал, что в том напряжении, в каком она сейчас живет, сигарета может принести ей хоть обманчивое, но облегчение.
— Боже! — тяжело вздохнула она. — Скорее бы приходил день, когда я услышу: «Все! Ты свободна и можешь делать, что хочешь. Можешь оставаться дома или поехать на экскурсию за границу». Как ты думаешь, на какую экскурсию мне стоит записаться?
Ники все сильнее терзался от нестерпимого чувства вины. «Бедная! Когда она узнает правду… Когда она узнает, что я толкнул ее на это… Она тешит себя иллюзиями… мечтает о том времени, когда мы вновь соединимся, но уже за границей… Хватается, как утопающий, за соломинку… Что ей ответить?»
— В Турцию, — ответил он наконец. — Думаю, что легче всего получить разрешение на выезд в Турцию.
— Когда Андро услышит, что я хочу поехать за границу… Знаешь, он хоть и гражданский, но тоже должен получить разного рода разрешения от начальства. — Она резко бросила сигарету, будто вдруг вспомнила о чем-то важном, и продолжала: — Ники, дорогой, если бы не ты, я бы покончила с собой… — Она взяла у него из рук рюмку, поставила ее рядом с пепельницей, потом повернулась к нему и обвила его шею руками.