Кстати, я переживал из-за того, что она уйдет? Ну так пускай идет, мозг мне почистим и вместе пойдем. Там, в ее мире, поди найдется работа какая-нибудь, проживем уж.
— Да начинайте уже, не тяните.
— Думай о ранении, десять лет назад, как получил, как нашла тебя Алайна, как лечила тебя.
Я закрыл глаза и начал вспоминать, в общих чертах, не досконально, там мужики все сами увидят.
Отпуск. Домик в лесу, рядом горы. Граница в четырех часах. Прорыв. Слишком далеко, таких не было ещё. Черти. Отбился. Рана, глубокая, истекаю кровью. Алайна. Потащила в домик. Промыла рану и я отключился.
Чувствую давление изнутри на череп, не сжимаюсь, пытаюсь максимально расслабиться, мужики знают, что делают. Если давят, значит видят искажение, в таких случаях обычно где-то что-то не сходится, парочка деревьев обрублено ровно, не натурально. Или картинка рябит, со стороны видно лучше, такое можно заметить у себя, если копаться, но у меня, видимо, какой-то блок на это. Надо будет думать о новой защите. И для Ани лучшую самую сделать.
Все продолжается на повторе, картинка плывет, прорыв исчезает, остаётся просто черный дым, чертей нет, есть три человека в балахонах с капюшонами, лиц не видно, рана есть, но мелкая царапина, скорее всего с какими-то травами притупляющими сознание. Вместо Алайны появляется женщина, с бородатой родинкой над верхней губой, маленькими поросячьими глазами и тонюсенькими губами. Среднего роста и телосложения. Ясно, ведьмочка темная, ещё не старая, недавно начала заниматься темной магией, лет десять назад. Получается сейчас двадцать. Она вполне уже может выглядеть почти как старуха из коридора, но у той не было бородавки. В дом она меня не тащит, она заклинанием меня поднимает и я плыву по воздуху. Да и рану не промывает, а соль сыплет, что бы дольше не заживала, потом вылечит.
Все остальное время мы проводим с ней в домике. Даже секс был, меня чуть не вырвало. А под конец обещание семьи и быть вместе вечно.
А вот тут было больно, чертовки больно, я слышал Анины всхлипы и просьбы держаться, только благодаря этому не отключился. Я слышал свой ор и даже вспорол себе спину когтями.
Мозг плавился, из ушей, глаз и рта текла кровь. Подделать ритуалы это вам не изменить вид раны и человека, это намного серьезнее и опаснее. Можно спалить мозг, только повернув палец не туда на миллиметр.
Но мои друзья не зря император и сын генерала армии. Они лучшие и они справились.
Когда я открыл глаза, взгляд сразу упал на сидящую у стены девушку, она обнимала ноги, и всхлипывала куда-то в свои колени.
— Зачем вы ее привели, — устало спросил я.
— Анна предположила, что ты можешь причинить себе вред, когда начнёшь выдавать нам их секреты, но они оказались очень самоуверенны, что ничего с тобой не сделали, — Вильцельген стёр с виска пот.
— Либо я нужен им живым больше, чем сохранность секретов. Да и десять лет у них все получалось. Но в следующий раз лично набью морду каждому, кто ещё раз с ней так поступит, — в словах Ани есть резон, но я лучше пострадаю, чем буду видеть ее слезы.
— Поняли, больше так не будем, как ты? — спросил принц, снимая браслеты наручников.
— Живее всех живых, — я поднялся потирая руки и пошел к Ане, — Валите уже, спасибо.
— Умойся сначала, — положил мне руку на плечо император. Черт, он прав. С сожалением посмотрел на девушку, что сидела все в такой же позе и быстрым шагом, насколько смог, отправился в ванную.
Ну и рожа. Красные подтеки размазались, под глазами черные круги, глаза лихорадочно блестят, а руки трясутся. Оживший труп и то лучше выглядит.
Да и чувствую себя я тоже хреново, держусь только на том, что тут Аня. Хочу ее обнять и успокоить. Если были бы ещё какие-нибудь блики или атаки в моей голове, друзья увидели бы их и все устранили. Я чист, как слеза младенца. Я свободен, как ветер и счастлив, как мартовский кот, после случки, объевшийся сметаны
Вроде так я услышал в головке Ани, только она бросала это с возмущением.
Изменений пока не чувствую, после нагрузки голова болит, звенит и трещит.
Выйдя из ванной сгрести в охапку Аню не получилось. Она сама ко мне подбежала и схватив за руках, утащила к кровати.
— Совсем мозги тебе перегрели, чего ходишь-то, — бурчала она, расстёгивая пуговицы на моей рубашке.
Как я вообще мог сравнивать ее с Алайной? Хоть Аня и выигрывала по всем фронтам, но ведь это небо и земля. Та была раздражающе «идеальной», а эта бесит своей идеальность, да так, что отшлепать хочется.
— Знаешь, что не надо читать чужие мысли, что бы понять о чем ты сейчас думаешь? — покраснев, спросила она.
Знаю, у меня все на лице написано и в штанах поставлено. Только бы добраться до нее, но пока хочу что бы поухаживала.
— Ты сейчас ляжешь спать и это не обсуждается. А я уйду, как только ты уснешь, что бы тебя на подвиги не потянуло.
М-да, она, наверное, не понимает, что на подвиги-то тянет когда она рядом. И совсем не на геройские, а постельные.
Положив свои ладошки на пряжку ремня, она замялась. Конечно, стояк такой, что гвозди заколачивай, да и яйца тут как тут поджались, до болезненных спазмов. Но Аня все таки несмело расстегнула штаны, дрожащими пальчиками. У самой дыхание сбилось, грудь поднимается, так и просится в ладони, соски торчат, что захотелось тут же их укусить. Жилка на шее выделялась и билась с каждой секундой все сильнее, надо срочно языком по ней провести. А как она пахла, очень сочно, как персик. Представил как сейчас эти ее персиковые соки стекают по внутренней стороне бедра и зарычал.
Аня дёрнулась и поспешила подняться, она уже успела опустится на корточки и расстегнуть мои сапоги, меня от этой картины током прошибло, уверен, что это она свои молнии по мне пустила. Ведь сама провоцирует, не понимает, но делает это. Все таки парность не просто пустой звук и физическое влечение у пар бесконтрольное и чертовски сильное, ослабнет немного только когда самочка понесет. Моя самочка.
Я сбросил сапоги, наступая на пятки носками и дёрнул свою девочку на себя. Перевернувшись к кровати, толкнул ее и сразу же, не давая опомнится, склонился над ней.
В груди море нежности, когда смотрю на нее, хочется прижать к груди и не выпускать, а лучше, прям в себя вдавить, что б всегда при мне была и только дома, можно и отпустить, когда никто не видит и что бы голенькая ходила, соблазняла меня, а я бы с радостью вёлся и не выпускал уже из других объятий, более горячих.
Пускай даже не надеется, что я ее выпущу сейчас. Вон уже начинает осознавать, что происходит. Глазки из больших и удивлённых, начинают сощуриваться, собираются грозовые тучи в глазах, не зря у нее они серые. Поэтому надо действовать быстро, пока кусаться и брыкаться не начала.
Грудь, лучший вариант, она у нее очень чувствительная, мне кажется, что Аня сможет кончить от таких ласк, надо только чуть-чуть поднажать.
Я склонился над острой вершинкой и, прямо через рубашку и тоненький лифчик, укусил ее. В награду за правильные действия, получил тихий «Ох» и бедра, которые попытались сжаться. Я быстренько перелег, раздвинув ноги и устроился между них. Руки уже сами дергали за полы рубашки, а когти вырастали, что бы порвать ее нижнее белье. Шикарно, можно вечно смотреть на ее бархатную кожу, молочного цвета, что идеально контрастирует с моей смуглой, на упругие груди, не очень большие, но такие аппетитные, что хочется скушать их сразу как вижу, и розовые сосочки, цвет как у ее губ, и нижних и верхних, уже все сморщились и просят добавки.
Я наклонился снова, теперь поведя языком и смяв при этом грудь. Вкуснота. Она везде вкусная, фруктовая. Я бы не останавливался никогда, продолжал кусать, лизать и сосать ее грудь, при этом слушая самую лучшую музыку — ее стоны, всхлипы и сбивчивый шепот.
Все, точно невозврата пройдена, меня даже она теперь не остановит. В груди пожар, руки, как у запойного, трясутся, а член болезненно ноет, хочет быстрее в свою узкую дырочку, что обнимет его и приласкает.