«принадлежит предположительно Чаадаеву», кролики и удав,
маленькая ночная выправлена соната нам для особой радости – жить
бы, не пострадав, жить на солнечной стороне улицы Карла Маркса
возле коричной булочной с маленьким бубенцом, на безымянном
пальчике всё остается клякса, и безмятежно хочется здесь торговать
лицом.
Память о них переключаешь в ручном режиме, а лучше бы сразу
поставить на автомат, стали же мы как-то сразу себе чужими, больше
друг другу не светят и не болят. Выросли мы как-то вдруг, а теперь
отменим годы взросления, странствий по колесу, будем носить свой
старый советский деним, до половины квеста в таком лесу, или в
другом лесу, или даже в роще, узкоколейка приходит опять в Елец
– это намек, что пора становиться проще, съездить в Гурзуф, на все
накупить колец. Это намек, что ты отутюжен гладко, даже на ноль
помножен за столько лет, из карамели на пол течет помадка, на
подоконник капает верхний свет. Словишь себя и засунешь в карман,
как муху, чтоб не остаться снаружи одним одна, на одиночество нет,
не хватает духу, и подстаканникам нет, не хватает дна. Сложишь себя
в четыре угла и спрячешь, чтобы никто не додумался развернуть, и
для отвода глаз никогда не плачешь, и коготками нежно щекочешь
суть, чтобы она привыкла к тебе, уснула, стала податливой, словно
лавровый лист – это другие пусть приставляют дуло, только дурак
перед каждым бывает чист. Память о них предоставлена им в
купюрах мелким достоинством, чтобы считать весь день, и на границе
не помнишь о тучах хмурых, и вспоминать что-либо совсем уж лень.
Вспомнишь о них, а они тут как тут уж, гордой хочешь казаться
Гердою восковой, зверь ли морской приснится с печальной мордой,
на берегу отпечатался, как живой.
60
Когда ни окон, ни дверей, никаких людей, надеваешь
61
красное,
думаешь, где здесь перед, есть чем занять свои мысли ближайшие
пять минут, когда говоришь: «Нет, совсем его не люблю», а никто не
верит, доказательством профпригодности женщинам тащат кнут, а
мне мучительно хочется спать, колобок катился по свету, и бочок его
мягкий серый волчок кусал, потому что волчкам не должно блюсти
диету, вырыл яму в Котовске, неделю ходил на вокзал, насмехался
над чувством стадности и способностью к мимикрии, а из бочка
надкушенного в траву сочился крахмал, приказчики фунты сахара
носили ему такие, но всё-таки для брожения не вышел годами, мал.
Я теперь избегаю броскости, лежу на дне в мутном иле, иногда ловлю
кувшинки, их с аппетитом ем, ах, зачем вы меня через двадцать минут
забыли, и попала в разряд доказанных теорем. Я теперь говорю, что
мне вовсе никто не нужен, что, как видите, я достаточна и сама, и не
нужно сквозь разума сон вам готовить ужин, и в спокойствии тихом
можно сходить с ума, исписать молескин и почитывать Алигьери,
никого не бояться (мало ли кто на дне подползает к тебе) – говорить:
«Господа, вы звери, мы такие хорошие в мире таком одне», мы
питаем эстетику кровью своей компотной, и рентгеновский снимок