в подстрочнике этом я не пойму, потому что теряю навыки год от
года. И не знаю больше, чем руку твою привлечь на свое плечо и там
задержать навеки, перед Богом своим отвечать за родную речь, когда
он в церкви пустой поднимает веки.
86
Моцарта с задатками Тохтамыша из реального училища
87
выгоняют
в грозу, вот и на трибунах становится тише, только я тут семечки
зачем-то грызу, сбиваюсь со счета на десятом пакете, подвенечное
платье и патефон выиграть мечтаю, будьте как дети, и будет играть
с вами в салки он. Будете скучать на грозовом перевале, до десятой
серии не дотянув, прочие давно уже проиграли, и какой теперь из них
стеклодув, будет им каждое место пусто, будет им каждый кипяток
с ноготок, планомерно создавать из себя Златоуста, чтоб увидеть
Апокалипсис между строк, а куда его потом приделать, болтаться по
чужим вагонам безбилетным тряпьем. Планомерно создавать из себя
паяца, никому не рассказывать, что мы пьем. И в приходно-расходной
за других расписаться, и головушку буйную сверху сложить, и всем
говорить, что бесполезно бояться, а надо просто себя изжить. И
водить себя по Невскому строго, и в витринах трещины наблюдать,
что внутри отражается мир без Бога, платяного шкафа ручная гладь,
никому не рассказывать – так и видно, как ты тянешься ветрено
за пером, а потом совсем опоздать обидно, переполнен беженцами
паром. Значит, здесь останешься до рассвета и воды отведаешь
ледяной, можно даже поверить, что скоро лето и ковчег построит
из пробок Ной. Можно даже во что-нибудь и поверить на досуге, а
почему бы нет, впечатления лета прохожих сверить и позволить им
подсмотреть ответ.
Решил сочинить историю, украл две служанкиных ленты,
перечеркнуть – позаимствовал, политкорректность нужна. Вышла
замуж, купила айфон, не станешь совсем никем ты, выходишь
одна на дорогу и ночь на плечах нежна. Выходишь одна на дорогу
и пишешь: «Пишу вам много, а вы мне не отвечаете, прилично ведь
отвечать». Блюдя обученье строгое, коверкает недотрога реляции
подсознания, с утра не пойдут в печать. Крестить меня снова веточкой,
космическим ветром хладным, поставишь крестик на клеточке и
скажешь: «Линкор разбит», и кровь твоя плоть печальная, распитая
под парадным, идущая прейскурантом в родимый наш общепит.
Оставь меня здесь, где сложится всеобщая жизнь и благо, где всё,
что мечталось, сможется, и всё, что не нужно, здесь, и ты достаешь
из курицы (сердечной сумы бумага, куриные ножки крестиком и
дождь нам чернило днесь) бутылку «Столичной», крошево останется
от кумира, лежит на столе с подливою и мается наготой, бряцай на
своем треножнике – на что тебе, в общем, лира, играй между делом
в шахматы святой своей простотой. Однажды по самоучителю
проигрывать был научен, какой-то дебют, Волхонкою прошелся по
мостовой, ходил не в пример им жизненно и был в разговорах скучен,
и снова за поворотами остался звериный вой на «Радио Люкс», ты