Пауза. Из глубины геля донёсся ровный, спокойный голос:
— Это последствия частичной синхронизации. Мозг ищет равновесие между старым и новым кодом.
— Они сходят с ума, — отрезала Зарклин. — Мне не нужен новый код, мне нужны люди.
— Их психика перегревается, но структура сохраняется, — мягко ответил Архитектор. — Это обратимо.
— Когда?
— Когда завершится перезапись.
— А если нет?
— Тогда я сохраню то, что останется.
Она молчала, слушая собственное дыхание в ответ тишине. Выбора не было. Если прервать процесс сейчас, то снаружи их будет ждать лишь смерть. Может не поздно вернуться к плану Джаро? Тому, за который они все вместе проголосовали?
Мысли угнетали. Нет. Нужно довериться решению.
Где-то капала вода. Металл под пальцами был ледяным.
Это успокаивало её — ненадолго.
На восьмые сутки Лейла не проснулась. Точнее — проснулась, но не узнала ни их, ни своё имя. Уперлась в стену лбом и тихо шептала: «Запах солёной воды... вернись к ужину... Рей...» Зарклин встряхнула её, дала пощёчину. Лейла заулыбалась далеко-далеко, как улыбаются только механические куклы, и тихо попросила: «Не выключай меня».
На девятые Джаро начал говорить чужими словами. Сначала — обрывки: «периметр», «переход», «батальон». Потом — связными фразами, хрипло, будто ржавчиной по голосовым связкам: «Вы — мешаете. Вы — задержка. Надо — тише. Надо — ровно. Надо — убить». После каждого «надо» он моргал и рвал на себе ворот куртки, оставляя на коже красные полосы — хотел выцарапать оттуда команду.
Во время очередного приступа он вдруг выудил из пояса резак и положил поперёк колен. Тупым на вид лезвием постукивал по металлу в одном и том же темпе — «тик-тик-тик».
— Держи линию, — бормотал, — держи чёртову линию…
Дроу встряхнула его, накрыв его руку своей, в попытках остановить. На секундy Джаро прояснился, поднял взгляд на Зарклин и сунул ей рукоять:
— Если я начну пускать его в ход… забери его. Обещай.
— Ты не начнёшь, — отрубила она.
— Обещай, — упрямо повторил фирболг. На скулах гуляла судорога, имплант-вены мигали бледно-синим. — Это мой счастливчик, но если я поеду крышей — он первым пойдёт мне в горло.
Зарклин стиснула челюсть, не взяла. Он усмехнулся по-детски криво, поцеловал лезвие и снова спрятал нож под ремень — ближе к сердцу.
Ночами Архитектор иногда всё-таки отзывался — тихо, едва шевелясь под гелем.
— Позволь мне взять управление, — шептал он в её имплант, без давления, почти ласково. — На пару минут. Я проведу стабилизацию. Без боли.
— Проваливай, — отвечала Зарклин. — Моё тело ты не тронешь.
— Так будет быстрее, — не сдавался он. — Я удержу их.
— Быстрее — не значит лучше. Ты уже был в чужих головах, я вижу результат. Я не могу их оставить сейчас.
После этого он замолкал. Но каждый раз, когда кто-то стонал во сне или у кого-то дёргалось веко, дроу ловила в ухе едва слышное: «Могу помочь, если позволишь».
Она не позволяла. Лишь смотрела на проценты загрузки на табле, пытаясь взглядом заставить их доползти до 100%.
На десятый день Митч ослеп окончательно. Он сидел у входа с повязкой на глазах и слушал, как капает вода из треснувшей трубы. Каждую каплю считал за секунду. Пытался понять, сколько дней прошло. Где-то на сотой возмущался: «Пропустил!» — и начинал заново. Голос крепился, но по ночам, когда в промзоне ветер стонал, его начинало колотить. Он лишь тихо выл и у Зарклин мурашки шли по коже оттого звука.
Пару раз за ночь полуорк подносил к губам флягу — прислушивался к плеску, которого почти не было, делал короткий глоток и снова прятал её под ладонью, как будто грел.
— Так мы сдохнем, — сказал Джаро на одиннадцатые сутки, чужим, ровным голосом. Зарклин больше не видела былого свежего лица юноши — лишь тёмные провалы щёк и глаз. — Я пущу его внутрь, совсем чуть-чуть. Пусть им полегчает и ты отдохнёшь.
— Чуть-чуть — в жопу засунь, — отрезала Зарклин. — Всё идёт через меня. Если сунешься — выдеру имплант вместе с башкой.
Джаро был прав: её тело и психика тоже уставали: обход было делать всё сложнее и в сон клонило всё чаще. Но больше всего дроу выбивали из ритма состояние команды и рейды полицейских где-то там, на границе. Она смотрела на кокон: на ровный свет под гелем, на ребра охлаждения. Голос молчал, держал слово. Но молчание давило, как крышка гроба.
На двенадцатые Лейла сорвалась на крик — не громкий, вязкий. Сбрасывала с себя одеяло, лезла под пресс, куда кокон переселили для защиты, и шептала сотнями чужих голосов: «Я — архитектор. Я — оператор. Я — мёртв». Её рвало желчью. В желчи были крошечные тёмные нити — как волоски, только стеклянные. Они прилипали к пальцам и ели кожу. «Нейропена», сказал бы Джаро, если б был собой.