Доктор Шанкара Четти 3:44:52
Спасибо, Райнер, и спасибо всем моим коллегам на этой платформе. Это было двухлетнее душераздирающее путешествие, и я думаю, что мы делаем очень важную работу.
Я думаю, что понимание того, через что я прошёл за эти два года, поможет понять, что представляли люди до меня, и понять, что на самом деле произошло. Поэтому я думаю, что рассказ о моём путешествии и моём понимании этой пандемии может многое рассказать о том, чего мы пытаемся достичь. Для начала я хотел бы рассказать о том, что происходило до того, как COVID-19 пришёл в Южную Африку. Помимо работы врачом общей практики, у меня есть опыт в генетике, продвинутой биологии, микробиологии и биохимии, так что я очень подозрительный врач, я всё проверяю. И я уверен, что опираюсь на знания, полученные за годы высшего образования, и не верю во что-то сходу. Поэтому до того, как эта пандемия пришла в Южную Африку, нам сказали, что в Ухане появился вирус, который передавался от человека к человеку. Это был респираторный вирус, который, по-видимому, был очень заразным. И, конечно, в случае с новым вирусом мы не понимали, как он убивает, как вызывает тяжёлые заболевания и смерть. Но нам сказали, что он очень заразен и может стать началом новой пандемии. Первое, что показалось мне очень странным, — это то, что китайцы изолировали Ухань, и вирус не распространился ни на один другой город в их стране. Однако их международные границы оставались открытыми, и вирус распространился по всему миру.
Итак, это было первое, что показалось мне очень подозрительным: мы имеем дело с очень заразным вирусом, почему его не удалось полностью сдержать? И, конечно, мы не получали много информации из Китая, чего я и ожидал. Теперь мне, как врачу, нужно было спланировать, что делать, когда этот вирус попадёт в мою страну, я должен был быть к этому готов. Первое, что показалось мне проблематичным, — это ПЦР-тест. Теперь они разработали ПЦР-тест для выявления самого вируса. Теперь, имея научные познания, я прекрасно понимаю, что ПЦР-тест никогда не используется в качестве диагностического инструмента. И я задался вопросом, почему это стало нормой. Кроме того, мы начали получать сообщения о бессимптомном распространении, о котором раньше не слышали в медицине. Так что происходили необычные вещи. И, конечно, ПЦР-тест никак не связан с заразностью, как уже упоминали предыдущие авторы. ПЦР-тест выявляет только фрагменты вируса, а не целый инфекционный агент, и не показывает, заражён ли человек на самом деле. Единственное, что говорит о существовании вируса, — это культура, клеточная культура вируса, которая доказывает, что вирус может расти, размножаться и распространяться. Поэтому я с небольшим подозрением отнёсся к этому ПЦР-тесту. А затем этот ПЦР-тест стали использовать для оценки или определения мер по охране здоровья населения. И эти меры по охране здоровья населения заключались в соблюдении санитарных норм. И, конечно, мы получали сообщения о том, что этот вирус живёт на поверхностях в течение пяти, 10 и 15 дней на разных материалах, и это не имело никакого смысла. Вирусы не живут так долго, им нужен носитель для размножения и распространения. И нет абсолютно никаких научных доказательств того, что вирусы могут жить на каких-либо поверхностях в течение такого длительного времени. Поэтому я начал относиться к такого рода информации с большим подозрением. Конечно, ношение масок тоже вызывало споры. Как врач, я знаю, что у масок есть ограничения, и наука говорит о том, что маска никогда не защитит вас от респираторного вируса. Это всё равно что поставить забор вокруг дома и думать, что вы защищены от комаров. Наука этого не подтверждает. Итак, я начал изучать все эти доказательства. А затем, конечно, они изучили меры изоляции. И они хотели, чтобы люди изолировались на 14 дней. Я посмотрел на это и подумал: «Хорошо, вы хотите, чтобы люди изолировались на 14 дней, но вы не знаете, как долго на самом деле длится вирусная инфекция. Это произвольная мера — 14 дней. Так что мне нужно было понять, почему мы выбрали именно 14 дней. У меня были такие опасения».
Кроме того, благодаря своему опыту в области генетики я был в курсе исследований, которые проводились в то время. Я знал о вирусологии и, конечно, о генетических войнах, манипуляциях с вирусами. Я знал об исследованиях, которые проводились в лаборатории в Ухане с коронавирусами и белком-шип задолго до того, как появился COVID. Так что у меня были предварительные знания о том, что мы имеем дело с коронавирусом, и кажется очень странным и подозрительным, что теперь у нас пандемия, возникшая в результате исследований, продолжающихся исследований коронавирусов. Так что у меня было обоснованное подозрение, что это была утечка из лаборатории. И, конечно, если копнуть чуть глубже, это мог быть искусственно созданный вирус. Так что я думал об этом с самого начала пандемии. И, конечно, необычные вещи, ПЦР-тест, бессимптомное распространение, санитарные меры, локдауны, изоляция и всё в таком духе не имели для меня научного смысла. Теперь я столкнулся с населением, которое было в ужасе, потому что им сказали не обращаться за медицинской помощью. Им было велено держаться подальше от врача. А нам, врачам, сказали, что это не лечится, и мы должны заниматься только телемедициной. А если состояние пациента ухудшится, направьте его в [больницу]. Я не из тех, кто так легко сдаётся. Поэтому, обладая необходимыми знаниями, я решил, что возьмусь за это. Нам нужна была информация об этом заболевании, и без неё мы никогда не решим проблему. Теперь я знал, что как только вирус попадёт в Италию, я получу некоторую информацию о его симптомах. И то, что я обнаружил, было необычным и позволило мне диагностировать его без использования ПЦР-теста, потому что мы, врачи, должны диагностировать болезни по симптомам. Таким образом, симптомы, уникальные для любого заболевания, дадут вам понять, что вы имеете дело именно с этим заболеванием. И симптомы, которые я счёл необычными, — это потеря обоняния и вкуса, что обычно не встречается при респираторных вирусах. И, конечно же, одышка, с которой сталкивались люди. И эта одышка возникала очень внезапно [и] требовала очень быстрой вентиляции лёгких, поэтому одышка и потеря обоняния и вкуса стали моим диагностическим инструментом, позволяющим подтвердить, что у пациента действительно коронавирусная инфекция. И я наблюдал. Мне нужно было подготовиться к этому.