Итак, когда я посмотрел на это, я понял, что мы имеем дело с респираторным вирусом, и первым препаратом, который пришёл мне на ум, был гидроксихлорохин. Гидроксихлорохин, или Плазмохин, хорошо известен. Он используется уже несколько десятилетий и обладает широким противовирусным действием. Поэтому, если бы мне нужно было найти что-то, что остановит распространение вируса, я бы выбрал его в качестве основного средства лечения. Итак, гидроксихлорохин используется для лечения многих других заболеваний, например, ревматоидного артрита запястья, поэтому я знал, что имею дело с очень безопасным препаратом, который я мог бы с этической точки зрения назначать своим пациентам и оценивать его эффективность. Поэтому я решил запастись гидроксихлорохином. Но очень скоро я заметил, что, по-моему, в журнале Lancet была опубликована статья о токсичности гидроксихлорохина и его влиянии на сердечную недостаточность, и я подумал, что это чушь. Я много лет лечу пациентов гидроксихлорохином, в том числе в более высоких дозах, и у меня никогда не было с ним побочных эффектов. Так что я врач, который предпочитает использовать лекарства из «Ноева ковчега», потому что я верю в долгосрочную эффективность и безопасность этих препаратов. Поэтому я купил столько гидроксихлорохина, сколько смог, и через два дня после этого правительство Южной Африки изъяло его с полок. К счастью, у меня был запас, и я подготовил его для своих пациентов.
Пациенты приходили ко мне в очень, очень расстроенном состоянии из-за того, что [я] могу закрыться и не смогу их принять, но я заверил их всех, что справлюсь с этим. И я позаботился бы о том, чтобы осмотреть каждого из них. И мне нужно было понять, с чем мы [на самом деле] имеем дело. Поэтому, когда в Южной Африке был зарегистрирован первый случай заражения коронавирусом, я решил, что вернусь к своему образованию. Я переехал из своего дома в изолятор, чтобы защитить свою семью. Мой дом и моя клиника находятся в одном здании. Я поставил палатку, настоящую клиническую палатку, рядом с моей клиникой на парковке, потому что считаю, что вентиляция и солнечный свет — лучшие способы защитить себя от этого вируса. Я знал, что если буду дезинфицировать руки и не буду прикасаться ими к лицу, то буду достаточно защищён и смогу принимать всех пациентов. Таков был мой первоначальный план на время пандемии.
Но из-за разногласий вокруг гидроксихлорохина и ПЦР-теста, который используется в качестве диагностического инструмента, и из-за слов о том, что это симптоматическое распространение, у меня возникло обоснованное подозрение в отношении того, что мне говорили. И так называемые эксперты, похоже, не подвергали это сомнению. Доказательств всего этого не было, но правительственные эксперты поддерживали эту версию. Поэтому я начал принимать пациентов. С первого же пациента, который пришёл ко мне на приём, я убедился, что изучаю две вещи, которые хочу понять: во-первых, симптоматику, и, конечно, у каждого пациента, который пришёл с внезапной потерей обоняния и вкуса, что необычно, я подозревал коронавирусную инфекцию. Поэтому я не хотел делать этот ПЦР-тест. Я не хотел полагаться на этот ПЦР-тест. Я знал, что с самого начала он исказит результаты, и я видел, какой хаос и страх он сеял по всему миру. Поэтому, когда ко мне приходили пациенты, я начинал изучать симптомы, и тех, у кого была потеря обоняния и вкуса, я предполагал, что у них положительный результат теста на коронавирус. Я воспользовался возможностью и протестировал нескольких пациентов, у которых была потеря обоняния и вкуса, и обнаружил у них положительный результат. Таким образом, я подтвердил, что потеря обоняния и вкуса является симптомом коронавирусной инфекции. Поэтому я не считал необходимым тестировать каждого пациента. Если у члена семьи пропадали обоняние и вкус, я тестировал его, и результат был положительным, а остальные члены семьи заболевали примерно в то же время и проявляли те же симптомы, я мог с уверенностью предположить, что они заразились одной и той же инфекцией, и лечил их практически одинаково.