Ты прав, Ник. Не Тонкина я, и
никогда не была, и не
Суслова, я — Настя. Настя Некликина. И ты знаешь, что лама Ринпого сказал мне? Что я должна обрести опору внутри себя! Понимаешь?! Я больше не могу полагаться на мужчин, надежды, иллюзии, я должна найти этот стержень внутри… И следовать ему. Закрыться от краха, от страха, от страха потери, от страха неудачи. Я должна, понимаешь, ДОЛЖНА быть собой!!! И тогда наступит тишина. Такая долгожданная и нужная.
Настя сняла куртку, размотала шарф, стянула с рук перчатки, которые предательски застревали на каждом пальце, и прошла внутрь.
Никита, кофе хочу. — она
улыбнулась. — Есть в нашем доме кофе…?
Есть. Сейчас сварю тебе.
По-турецки. Как ты любишь. Только говори тише, Джина спит.
Ух ты! Серьезно? Ты уложил ее в
шесть вечера?
Да, мы сегодня с ней на пони
катались. Она притомилась, и когда мы ехали домой уже почти засыпала.
Настя кивнула.
Эд, пока меня не было, не
объявлялся?
Объявлялся. Забирал Джину на
эти и прошлые выходные. Она была счастлива. Но все время говорила, что скучает по тебе. А теперь рассказывай… почему ты вернулась всё-таки, вернулась собой, почему при тебе твои волосы, почему ты не осталась в Индии, почему ты все ещё не тибетская монахиня и все остальное тоже, рассказывай.
У Насти засветились глаза. Нахлынули воспоминания о Индии, о встрече с ламой Ринпого, о небольшом отпуске, который она после аудиенции в храме провела на юге страны. Все было ещё живо в памяти и прямо чудесно иллюстрировало, то, что она ощущала в последние месяцы, как "счастье".
Я встретилась с ним, Ник, но он
сказал, сказал, что рано мне. Что во мне бурлит живородящая, или какая-то там энергия, что я должна ещё стать матерью, или может и не раз… что рано мне закрываться от мира. И отправил меня обратно в привычную мне светскую жизнь.
Никита присел рядом с ней. Настя сидела на краешке ее любимого кожаного дивана, сидела немного сгорбившись, видно было, что она опустошена, но при этом, по всей видимости, счастлива.
И что ты ему ответила? — Никита
начал гладить ее по волосам, мягко и нежно, словно маленькую девочку.
Что ещё вернусь. — Настя
засмеялась. — А ведь он прав! Я ещё могу родить! У нас — она показала пальцем на Никиту, затем на себя, — ещё могут быть дети. Верно? Я нарожаю вволю, понаслаждаюсь светской жизнью, а на старости лет приму постриг. Если конечно, до тех пор не перехочу… — Настя расхохоталась. — Ты же знаешь женщин, они непостоянны как ветер в Саванне…
Никита прильнул к ней и поцеловал ее в шею.
Я рад, что ты вернулась. Значит,
до твоей старости у нас есть ещё время. Чтобы радовать друг друга. Холить и лелеять. Дай бог дожить конечно. Будешь моей славной старушкой? М?
Мммм, как чудесно звучит,
родной! — Настя повернулась к Никите лицом и начала целовать его, губы, вверх, вниз, щеку, шею, попутно гладя его шелковые, уже порядком отросшие волосы.
Да, я вернулась! И это навсегда!
Ну, почти… — она смутилась.
Ладно, пошел делать тебе кофе
а ты иди обрадуй Джину! Скажи: "мама вернулась!", скажи, это Никита тебя уговорил. Это добавит мне несколько очков. — он подмигнул Насте и скрылся за дверью гостиной.
Настя улыбнулась в ответ, и поскуливая от боли в ногах (перелет был долгим и они затекли в самолёте) поплелась в детскую.
Глава 32
Мадам Некликина? Господин
Суслов? — портье парижского отеля Hôtel De Castiglione, располагающегося прямо на Елисейских полях, вежливо открыл дверь арендованного лимузина, взял в обе руки чемоданы Насти и Никиты и сопроводил их к стойке ресепшионистки.
Ах, Никит! Как же здесь здорово!
Жаль мы не взяли Джину с собой! Ей бы здесь очень понравилось!
Никита подмигнул Насте.
И это ты еще не была в номере!
А у нас между прочим люкс! — Никита сказал это с гордостью, будто всю жизнь копил на то, чтобы однажды здесь отдохнуть.