– Да! – отзывается он, зажав меня с двух сторон.
– У вас все в порядке? – задает она странный вопрос, учитывая в каком погроме мы лежали.
– Да! – утвердительно отвечает Сабит, даже не шелохнувшись.
– Накрывать завтрак?
– Который час?
– Шесть, Господин! Совещание в 7:30, – сообщает она.
– Перенеси на 9:30, и никакого завтрака Нуртен!
– Сабит, ты голодаешь третьи сутки. Это не хорошо мой мальчик. И об этом ведь никто не узнает?! – заговорщицки прошептала она.
– Узнает Махат! Перестань перекраивать традиции, как тебе удобно.
– Ты рассчитываешь, что сегодня Талие, будет поить тебя чаем, каждые два часа? – спросила Нурса и Сабит напрягся. Я почувствовала, как сократились мышцы его тела. Неужели, Нурса не видела мое позорное мнимое притворство? Или задала этот вопрос специально, чтобы я услышала?
– Нет, я ее об этом не просил. – Ответил Сабит спустя мгновение. – Это можешь сделать и ты?
– Сынок, если ты хочешь все по традициям, то это должна делать … Госпожа, – настаивала женщина. И кажется при этом разговоре ее совсем не смущало, что мы спим на полу, среди осколков.
– Нуртен, не будоражь мой мозг с утра пораньше, – взмолился Сабит и добавил, – на балконе нужно постелить ковер.
– Хорошо, – покорно отступила Нуртен в споре.
Я почти не дышу. Старательно изображая из себя крепко спящего человека. Сабит вздыхает с еле слышным стоном.
– Что случилось? – подняв на него глаза, и видя гримасу боли исказившую его лицо, спрашиваю я.
– В спине…кажется, – он шевелит плечом и рукой, продолжая морщиться.
– Давай посмотрю.
– Я попрошу Нуртен.
– У нее и без тебя полно забот. Повернись! – требую я уже полная сил и совсем не похожая на спящую принцессу.
– Приказываешь?
– Пф-ф-ф, – фыркаю я, – разве это был приказ? – скопировав его возмущенный взгляд задаю я вопрос. Он сдается разворачиваясь ком не спиной. Рубаха Сабита пропиталась кровью в нескольких местах.
– Мне нужна аптечка!
– Что там? – попытался он извернуться и заглянуть через плечо.
– Пока не знаю. Сними рубашку.
Он потянул за край белоснежную ткань и зашипел.
– Давай помогу, – предложила я свою помощь, аккуратно стягивая рукава одежды, освобождая его тело от грязной одежды. Сабит остался полуобнаженным. Бегая глазами по его торсу и рукам, я бессовестно разглядывала его тело. Он замер, нервно облизала пересохшие губы, и продолжал сидеть передо мной на коленях. Я как маньячка не могла прекратить пялиться на него. Он откашлялся. Неловкий стыд, заливает мое лицо краской. И я неторопливо обхожу его, чтобы все же осмотреть спину.
– Зачем нужно было выбивать дверь? Теперь рубашка испорчена и дверь тоже, – с укоризной заметила я.
– Если бы ты не закрылась на замок, то мне не нужно было бы ее ломать!
– Значит виновата я?
– Нужно было сразу сказать что тебе плохо. И всего этого бы не случилось! – повысив тон отчитал он меня. Что он подразумевал под “Не Случилось”? Разбитого зеркала или украденных мной минут с ним?
– Значит, дело не в том, что ты неотесанный болван, который без разбора мелет все что приходит ему в голову? А в том …
– Нет! Все из-за того, что ты вечно молчишь. От тебя не добьешься и слова! – он вскочил на ноги я отшатнулась назад, от такой резкости в движениях. – Я сам справлюсь, спасибо за помощь! – прорычал он, собираясь уйти.
Разозлившись на его тон и очередные обвинительные приговоры в мой адрес, ткнула пальцем в одну из ран.
– А-а-а – крикнул Сабит, развернувшись ко мне злой как черт из преисподней. Ноздри раздуваются, дыхание сбито. Моя рука как орудие преступления повисла в воздухе. Сабит сцепив зубы, смерил мой выставленный палец испачканный кровью, ледяным взглядом.
– Больно? – пропищала я. Его глаза метали молнии. В таких случаях работает только одно правило, нельзя двигаться. Я добыча, он охотник. Мое отступление для него как призыв к погоне. Я еще не знаю его повадки, плохо изучила привычки и вспышки гнева. Мне тяжело понять границы допустимого. Он наступает, я отступаю, он выдыхает, я вдыхаю. Снова игры в догонялки? Его взгляд опускается вниз.
– Стой на месте! – произносит он. – Стекла, – иногда его забота кажется искренней. Я остановилась, изучив белый мрамор, пол усыпан блестяшками отражающими наши лица. Мы в них дробились превратившись в холодные копии друг друга.