Я слушала их историю. Чем они живут, сколько они повидали и пережили. И сейчас для этой женщины, важнее всех забот на свете было здоровье ее старичка-муженька (как Гезле ласково называла Хакима), ее зятя и дочки. Вот так просто и по-особенному.
– Завтра, мне нужно на базар, могу взять тебя с собой. Покажу тебе окрестности, – она замолчала, а после добавила. – Сегодня будет холодная ночь. Да и завтра не лучше. Скоро зима. Попрошу Хакима принести тебе дров.
– Не нужно его утруждать. Скажите где они лежат, я все сделаю сама.
– Хорошо, – улыбнулась Гезле. – Ну как, отогрелась?
– Да, спасибо большое. И спасибо за приют, за чай, и за вещи.
– Все это пустяки, если ты делаешь добро для хорошего человека. А я чувствую, когда человек хороший, но попал в беду. Так, хватит беседовать, завтра будет день. Пойдем я покажу тебе поленницу, и иди отдыхай, – Гезле провела меня на задний двор. Объяснив, где сарай с дровами и какие нужно брать.
– Давай я проведу тебя, – предложила Гезле.
– Не нужно, я справлюсь.
– Будь аккуратна, там скользко. Доброй ночи! – попрощалась она.
– Спасибо еще раз. Доброй ночи!
Выйдя на свежий воздух, я поежилась. Выдохнула пар. После горячего чая и печки, мне не казалось, что на улице холодно. Пробежав по каменной узкой дорожке до сарая набрала в плетеную широкую корзину дров. Обратный путь с ношей не был таким шустрым оказавшись в тепле дома я опять поежилась. Перехватив корзину, пересекла тихую, погруженную в неяркий свет гостиную, которая дышала уютом и семьей.
– Не расхаживай по улице голышом, – строгий голос Хакима, раздавшийся из-за темного угла прихожей, испугал меня. – Не хватало чтобы Гезле, ухаживала за больной.
– Да, конечно. Извините.
– Не извиняйся девочка. Это замечание убережет тебя от воспаления в будущем. Зимой ветра суровы и нещадны, и ты даже не замечаешь, как они продувают насквозь твое тело. У черного входа всегда висят теплые телогрейки.
– Доброй ночи! – попрощалась я со стариком и вышла к лестнице.
В моей комнате приятно пахло деревом и огнем. Запахи невольно давали обманчивое присутствие покоя и безопасности.
Моя подруга, бессонница не дала сомкнуть глаз, а мысли не хотели собираться в кучу. Просидев у печки до рассвета, лучше себя не почувствовала, тревожность трепыхалась во мне и подкидывала на эмоциональных ямах. Я задавала себе тысячные вопросы. Почему Сабит такой подлец? И что теперь делать с тем что я его жена, а нашла договоренности он не выполнил? Диктофон с его обещаниями все еще был у меня и я могла воспользоваться им в любой момент. Но теперь я знала о наличии сейфа с прямыми доказательствами вины Изи и я не могла оставить его у Сабита, я обязана забрать это себе.
Ранним утром я услышала шаги по лестнице и поднялась на ноги. Раздался робкий стук в дверь. Распахнув ее я улыбнулась. У порога стоял поднос накрытый белым полотенцем. Завтрак был шикарен, яйца с помидорами и поджаренный хлеб. Столько заботы от незнакомых людей, затрагивали струны в моей душе и я не понимала почему кто-то может быть таким открытым и честным, а кто-то никогда и в половину таким не будет.
Гезле ждала меня у выхода из Мотеля.
– Как завтрак? – застегивая куртку спросила она.
– Спасибо. Неожиданно приятно и вкусно.
– Готова? – поймав мой взгляд уточнила она.
– Да.
Гезле молчала все время, что мы шли к базару. Я ловила ее осторожные взгляды на себе, но не отвечала на них, а только смотрела вокруг себя во все глаза.
Базар был ровно таким каким я и представляла. Шумный, многолюдный, с узкими улочками вмещающими в себя бесконечное множество народа, лотков, тележек, подавальщиц, водоносов, полицейских, портных работающих прямо здесь на улице, подшивающих брюки или что-то сложней, тут же сидели люди под навесами, за маленькими круглыми столиками, пили чай или кофе, они были похожи на снеговиков, укутанных в теплое пальто и толстые шарфы, из которых выглядывал только кончик носа.
Увлеченная небольшой толпой ребятишек, что сидели на старом ковре, расстеленном прямо на брусчатке у подножья десятков магазинов, я не последовала за Гезле, которая вошла в один из них.
В центре этого круга сидел старик, он рассказывал что-то детям, которые с открытыми ртами слушали его и почти не моргали. На мое приближение старик отреагировал поднятием головы. Он поймал меня в патину твердого, казалось бы видящего взгляда, но его глаза затянутые белой пеленой говорили мне обратное.