Вот Ребекка (Рябой – Ребекка, как-то они перекликаются) не переваривала, когда я в плохом, нет, просто в рабочем настроении звоню ей и что-то из своего дня рассказываю. Она, дескать, не мой дневник. Не исповедальня. Фройляйн (запрещенное ныне слово, гендерно некорректное) оставляет право считаться слабой и несчастной только за собой. А ты, дружок, будь постоянно энергичным и неумолимо остроумным. Неутомимо веселым скакуном. Скаутом. Как в те времена, когда мы только познакомились и тебе важно было завоевать меня… Я же – роза, несмотря на все суфражистское равноправие. А в тебе так или иначе течет русская кровь. «Ви роза!» – пел мсье Трике. «Рус ви или не рус?» – может спросить любой посланец Запада. Конечно, рус. А это обязывает, если ви – рус. Вирус. Не трус. Счет можно выкатить по полной. Однажды подарила мне моя немка кружку с надписью «Allways kiss me. Goodnight». Много позже – опять кружку, но уже с известным, хорошо раскрашенным поцелуем Брежнева и Хонеккера. Для преодоления гомофобии, дескать. Ну что ж, выпьем, милая! Я пока не разбил твой фаянсовый подарок. Поднимем повыше за гендерный конформизм. Непостижимку позовем, может, присоединится. Ведь ни одна из вас моей жилеткой быть не желает.
«И что ты собираешься делать? Комбинация из трех букв – это не только душ, но и век». Настойчивый голос Рябого дал понять, что разговор с его обладателем все еще не закончен. Видимо, какие-то мысли я проговаривал вслух, надеясь распрощаться на автопилоте…
«Наш век предпочитает кал, – зачем-то подумал я. – Например, в некоторых модных романах. Будоражат бизнес-сроки, лезь в овражек с головой, подсобит дефект сороки дефекации любой. Эффект „Сорокин“ подсобит. Кал, кал. Рябчиков уже пытался расшифровать. Толкований целый ворох. К – красный кумач вытеснила купля-продажа. А – альтруизм заменила алчность. Л – любознательность – ловкачи, лавочники, лихие люди… Лигархи».
– Итак, я повторяю свой вопрос: что ты собираешься делать?
– Похоже, диспут вступает в новую фазу, – прошипел я, пожалев, что не смог соблюсти нейтральный тон. – Сэр Кудкудах цитирует таксиста из «Неспящих в Сиэтле», который вез мальчика Иону к Эмпайр-стейт-билдинг. Что я собираюсь делать вообще, делать завтра, делать с кружкой или бывшей подружкой? Завтра поеду к ветеринару.
– Не поможет.
– От совиного гриппа? Догадываюсь. Напрасно полабские славяне сову в невесты определяли. Но спасибо, что напомнил, – выскочило у меня. – И за доверие. Делаю одолжение соседке, она у нас дама с собачкой.
– Что за раса?
– А тебе зачем? Легче отравить?
– Чтобы я понял ее внешность.
– Чью?
– Соседки твоей. Морды городских псин особенным образом напоминают тех, кто повязан с ними. Передают утрированную сущность своих доблестных владельцев. Вот в чем драма.
Ох уж этот мне Рябчиков, что ему ни скажи, всегда у него ответ заготовлен. На любую тему не прочь калякать.
– А может быть, не драма, а программа? Я бы сказал – драпировка. Драповое пальтецо… С намеком на след от поцелуя. На воротнике. И лепет… Нет, лепестки от цветка в петлице… И повод драпать куда глаза глядят. Лишь бы найти данный цветок. И автора поцелуя.
– Без понятия, но боюсь, что придется кивнуть, – очумело заключил Рябой, не ожидав от меня такого потока.
– Э-э? – Из моего горла донеслась протяжная гласная, как случается с немцами, не понимающими, в чем дело.