— Следы ведут на северо-восток. Тяжёлые, но уверенные. Уходили не бегом, но быстро. Их четверо, плюс лучница держалась чуть поодаль, прикрывала.
Тихая смерть кивнул, принимая информацию, и подвёл итог:
— Лучница переломила ход сражения. Они отбились, собрали лагерь и ушли на северо-восток. Воины обустроили здесь стоянку больше месяца назад — возможно, ждали именно Лазриэля. Нежить, вероятно, засела здесь ещё раньше. Все остались живы и не ранены.
— Элиандор не доверяет спутникам твоего сына, — добавил он, обращаясь к Харнесессу. — Раз пошла с ними. Впрочем, всё очевидно: раз ей пришлось вступать в бой, значит, они не смогли его защитить. А раз не справились в этот раз — доверять им и дальше не стоит.
— Мы должны догнать их! — Харнесесс уже шагнул к тому месту, где только что закрылся портал, и его голос звенел решимостью. — Выяснить, кто они такие, почему сын пошёл с ними и куда направляются. Эрморт, где ближайший портал в том направлении? Куда ты можешь меня доставить?
Маг, который всё это время качал головой, слушая речи друида — мерно, ритмично, словно отсчитывая такты, — наконец остановился. Он подошёл к Харнесессу вплотную и заговорил — негромко, но весомо, как говорят с тем, кто вот-вот сорвётся в пропасть и не замечает этого:
— Харн, остановись. Это речи не верховного друида. А обезумевшего от волнения отца. Ты настолько не доверяешь своему сыну, что готов бросить весь свой народ и рвануть в погоню за ним, чтобы проверить, с кем он связался? Я не узнаю тебя.
— Но он может быть в опасности, — глухо ответил Харнесесс, его плечи чуть опустились — напряжение, державшее его последние дни, начало спадать. — Ты прав, я переживаю. Он идёт навстречу неизвестности.
— Ты знаешь, что он не даст себя в обиду и умеет отличать правду ото лжи, — мягко сказал Эрмортресс, и в его голосе зазвучали тёплые нотки — такие, какими разговаривают с самыми близкими. — Он твой сын. Он справится.
Маг искренне расхохотался — так, что следопыты и оба спутника недоумённо переглянулись, а Лаэрт даже оглянулся на лес, проверяя, не угрожает ли им опасность. Харнесесс удивлённо поднял голову.
— Просто я вспомнил тебя в возрасте твоего сына, — пояснил Эрмортресс, всё ещё улыбаясь. — А теперь ты мне говоришь о его безопасности. Вспомни, сколько проблем ты сам доставлял своему отцу, бедному Эрвандуилу. Чего стоит одна только твоя великая охота…
— Ты про того ночного охотника? — Тихая смерть усмехнулся, и его обычно суровое лицо смягчилось. — До сих пор слышу ту отборную брань, которой крыл старик, когда я притащил тебя обратно.
Все трое дружно разразились смехом — усталым, но искренним. Смехом, который рождается только между теми, кто пережил вместе слишком многое. Харнесесс, слегка расслабившись от хороших новостей и компании близких друзей, погрузился в воспоминания…
Великий лес ночью был живым, дышащим организмом. Каждый шорох, каждый треск сучка отзывался в чутких ушах хищников. Лунный свет пробивался сквозь кроны, рисуя на земле причудливые узоры — то заяц, то волк, то неведомое чудовище, рождённое воображением. Ночной охотник по имени Чжинчклаг слышал всё — писк мелких грызунов, возню в норах, тяжёлое дыхание проснувшегося медведя где-то далеко на западе. Но сейчас ему было плевать. Он насытился.
Маленький зверёк — какой-то грызун с пушистым хвостом — не успел даже пискнуть, когда мощные жвала перекусили его пополам. Чжинчклаг проглотил добычу почти не жуя, и теперь тепло разливалось по телу, наполняя силой. Но удовольствия это не приносило. Идеальный убийца предпочитал преследовать сильных противников — тех, кто мог дать отпор, кто заставлял сердце биться чаще.
Двухметровый хищник напоминал гибрид богомола и скорпиона, вставшего на задние лапы. Передние конечности загибались внутрь, образуя смертоносные крюки, на внутренней стороне которых располагались острые гребни — такие, что могли перепилить кость. Под гребнями, в сгибах, прятались пять тяжёлых обоюдоострых шипов с каждой стороны — отличное метательное оружие, быстро отраставшее после использования. Левые ещё не восстановились после прошлой охоты — торчали короткими обрубками, но уже заострялись. Хитиновый панцирь переливался тусклым металлическим блеском, а способность менять окраску делала зверя почти невидимым в ночной чаще — только тень, только смутное движение на грани восприятия.
Чжинчклаг расположился под большим деревом, положил голову на передние лапы и прикрыл глаза. Трава вокруг была примята, пахло кровью и землёй — запах, который он любил больше всего. Его не потревожил ни один звук — интуиция подвела идеального хищника лишь однажды.