Площадь перед храмом действительно имела форму звезды, правда, для того чтобы это понять пришлось потратить некоторое время, ибо звезда эта была довольно кособокой, а лучей у нее было девятнадцать — «по числу смертных грехов», — как попыталась сострить Хода.
Острота ее, впрочем, не особо удалась, потому, как очень скоро выяснилось, что так оно и есть, и каждый угол площади имеет уложение, должное, по замыслу ее создателей, напоминать паломникам о долгом и тернистом пути благочестия. Причем, если выступающие на площадь углы, приближенные, так сказать к храму, содержали в себе упокоения праведников и святых, знаменующие собой грани добродетели, то углы, удаленные от «центра мироздания» были отданы порокам, и захоронены там, надо было полагать, личности премерзостные и при жизни ничем хорошим не отличившиеся. Таким вот нехитрым образом каждому было воздано по делам его и помыслам, а краткий миг бытия запечатлен в назидание потомкам самым наглядным образом. Впрочем, как это обычно бывает, потомков это нисколько не напугало и ничему толковому не научило.
Найти среди всех представленных здесь пороков самый низкодушный и наиподлейший, то есть — предательство, было для Ходы — раз плюнуть, и вообще — нечего делать. Осси даже не успела пересчитать этажи возвышающейся над ней башни, как та, уже завершив разведывательный облет примыкающих территорий, вернулась с исчерпывающим докладом.
Сбившись в третий раз, но так и не добравшись в своих подсчетах даже до половины башни, Осси оставила эту затею до лучших времен и отправилась вслед за Стражем туда, где обнаружилось уложение, означенное руной Аманте — отступник.
Руна действительно была, и действительно — та самая. Выбита она была глубоко, — как вечное проклятие, которое не должно было стереться и затеряться в веках, и красовалась она над дверью, в общем-то, ничем не примечательной, если бы не одна маленькая деталь. А вот деталь эта меняла если не все, то многое, и заставляла остановиться и дважды подумать, прежде чем что-то непоправимое в безграничной своей глупости совершить.
Деталью этой, заставившей леди Кай притормозить в своем неуемном рвении поскорее покинуть эти места, была большая церковная печать, замыкающая тяжелый и нимало не потревоженный временем засов. И то, что печать эта принадлежала не Пресвятому Апостолату, а церкви давно уже в веках почившей, значения никакого не играло, и роли ее зловещей нисколько, поверьте, не умаляло. Скорее даже, напротив.
Как водится, одним только бордовым сургучом предки, которые уж если что-то делали, то делали это хорошо и обстоятельно, не ограничились, и для надеги, а то и просто так — на всякий случай, подкрепили остерегающий знак, печатью магической, сулящей настырному и непонятливому много чего нехорошего. На это достаточно красноречиво и очень недвусмысленно намекало легкое лазурное свечение двери, — веселое и беззаботное, как весенняя песня пастушка, но от этого не менее опасное.
– Вот так, вот. Шли — шли и пришли, — подытожила леди Кай. — Нашел, безголовый, где портал упрятать.
Раздражение ее можно было понять вполне, ибо печать на двери означала, прежде всего — задержку, а может, что и похуже, потому как, обычно — что в стародавние времена, что в новейшей, так сказать, истории — церковники знаками такими просто так не разбрасывались, а раз уж на сургуч да на заклятие разорились, — значит, оно того стоило.
«А может, это он сам? — Робко спросила Хода. — Ну, в смысле — некромансер… Чтобы, значит — не лезли сюда».
Осси глянула на нее с сомнением.
– Сам, говоришь? — Она нагнулась к печати. — Да, нет — не сам… Все по — настоящему. Церковная печать.
«Жаль».
– И не говори, — Осси вздохнула и сбросила рюкзак на землю. — А мне-то как жаль…
Убрав меч и отпихнув в сторону рюкзак, мешающийся под ногами, леди Кай присела на корточки, чтобы рассмотреть кругляк получше.
От печати ощутимо несло жаром. Так сильно, что очень скоро лицо начало гореть, а опаленные зноем глаза защипало, и Осси пришлось отодвинуться подальше. Удивительно, как сургуч-то не плавился…
Она сидела долго — аж ноги затекли. И все рассматривала, разглядывала церковную метку — только что пальцем не поколупала. Рукой, правда, над печатью поводила. Не касаясь.
Наконец осмотр был закончен, и Осси поднялась на ноги.