Порой все-таки вертелась в голове мысль: может, стоило хоть иногда прикидываться «приличным человеком», вот тем самым, из бесконечных матушкиных жалоб? Может, стоило быть посерьезнее? Она ведь… она, дура, шутя свои шуточки, и подумать не могла, что ее правда накажут, всерьез ушлют в забытый монастырь в глухих лесах. Она зла-то никому не хотела, только чуточку нескучности. Ух, матушка! Матушка… предательница! Шурочка все же до последнего надеялась: это так, воспитательно-пугательное мероприятие. Надеялась, когда сажали в карету со скромным чемоданчиком вещей. Надеялась, пока везли по становящимся все ухабистее дорогам. Надеялась первый, второй, третий, четвертый день в тесной келье. Но прошло уже полмесяца, а матушка так ее и не забрала. Интересно, скучала хоть или наоборот выдохнула? Как будто второе: даже и письма ни одного не прислала.
Самая толстая и наглая утка потянула за подол платья. Шурочка бросила ей еще капусты, а потом задумчиво уставилась на идущую легкой лазурно-серой рябью гладь пруда. Утки были и там – плавали стайкой, да так ладно, красиво, важно. Удивительно: какими смешными кособочками они кажутся, едва ступят на траву, и как уверенно чувствуют себя там, в своей стихии. Шурочка шмыгнула носом – и кажется, даже в глазах чуть-чуть защипало.
Где, где, где ее стихия? Точно не в монастыре. И не дома с матушкой. Может, среди мертвецов? Да нет, вряд ли, с ними толком и не поговоришь.
Как всегда, она упрямо попыталась взбодриться: тряхнула головой, растянула губы в улыбке. Могло ведь быть и хуже, сама по себе жизнь здесь оказалась не так и плоха: не бьют, дают есть, спину гнуть не заставляют. Из дел – разве что убираться, мести двор, иногда стряпать с сестрами – еду для самого монастыря и что-нибудь для бедных в захудалой близлежащей деревне Малые Грузди, те же пироги печь. Шить, вышивать и вязать не заставляют, а иначе несдобровать бы Шурочке, чей единственный рукодельный талант – творить себе и другим великолепные локоны. Да… все не настолько ужасно. Постель и крыша есть, женихи и уроки французского отсутствуют, щипцы не отобрали. Не нужно держать лицо и спину. Вокруг бескрайнее небо, золотисто-рыжие березы, почетный караул изумрудно-мрачных елей за монастырской стеной – и никаких болот! Болота были Шурочкиным кошмаром. Болота и еще тайга, владения жестокой и легендарной Тюремной Чародейки. Ну, той, которой матушка пугала.
Матушка… нет, хватит сюсюканий! Мать. О чем ни начинала думать Шурочка – спотыкалась об нее, как об огромный валун, падала и расшибала коленки. Не обижалась, нет, давно уже. Скорее сердилась, недоумевала – и бодалась с правдой как могла.
Может, Шурочка начиталась каких-то не тех книг, может, насмотрелась не на тех матерей, но почему-то все время в голове крутилось: «Родные должны любить тебя целиком». То есть и с большим носом, и с горбом, и с чародейством. И поначалу-то казалось: ее тоже, как могут, любят.
В конце концов, если бы не любили, отправили бы в угрюмое захолустье «лечиться» и «очищаться» еще когда это началось. Поводов-то достаточно было, утки, например. Не эти, конечно, которых сестры обожают и раскармливают. Другая история, Шурочке тогда и восьми лет не исполнилось, и поехали они с матушкой на Рождество в загородное поместье к старым каким-то папенькиным друзьям. А там – охота. Славная, по словам толстопузого усатого хозяина – как же его фамилия? – охота, с которой «на радость гостям» он привез сразу много убитой дичи. Шурочка и сейчас помнила – связку переливающихся красивых уток с безжизненно обмякшими шейками, пушистую черно-бурую лисицу, чей мех под пальцами еще не остыл, кабана, умершего с безумным выражением ярости на морде… Маленькой Шурочке совсем не хотелось есть дичь и не нравилась капающая на кухонный пол кровь. Она прокралась туда вперед прислуги, прошлась вдоль стола, где разложили добычу, сердито подумала: «Нечестно! Нечестно! Они же жить должны! А нам и так есть что есть», – и произошло то, что произошло. Один за другим звери и птицы ожили. Мертвые утки поднялись на крыло и заметались по кухне, разбрызгивая кровь. Лисица и кабан ринулись в гостиную, пугать хозяйскую семью и всех прочих гостей. Шурочка выскочила следом, но сделать ничего уже не могла, да и не так чтобы хотела. Ей было одновременно страшно – особенно когда лисица прыгнула на хозяина – и весело, нет, не так, скорее, ей все это казалось вполне справедливым: она правда не понимала, зачем зверей убивать, да еще столько, когда можно просто поесть рыбы, телятины или курицы! Ох, какой был крик. Ох, какой скандал! Но она так и не жалела, вот ни капельки не жалела, и даже матушка ее, кстати, особенно не ругала, поняла. Увозя домой, грустно спросила: «Жалко было зверушек?» Шурочка кивнула, а матушка только повздыхала: «Ну… вот тебе и рождественские чудеса».